Читальный зал

Где-то то ли конец января, то ли начало февраля, а какая, в общем-то, разница

В который раз перечитываю Диогена Лаэртского, особенно то место, где он рассказывает о деяниях своего тезки, того самого Диогена, который жил в бочке и который так смачно умел хамить сильным мира сего. Особенно мне нравится анекдот, где рассказывается о том, как один богатый горожанин пригласил его к себе в гости. Когда Диоген пришёл, то хозяин начал ему выговаривать, куда можно плевать, а куда плевать нельзя. Тот, не долго думая, плюнул в лицо хозяину, заявив, что худшего места в этом доме он не нашёл, и удалился.

Сколько, наверное, людей на этом свете мечтает вот так же прийти в кабинет к своему начальнику, расположиться напротив него в кресле и, дождавшись того момента, когда начальник соберётся устроить разнос в пух и прах, смачно и с превеликим достоинством плюнуть ему в лицо. А после этого плевка с глубокомысленным видом начать разглагольствовать о том, что в той философской школе киников, приверженцем которой вы являетесь, считается высшей мудростью делать только то, что необходимо именно в данный момент, и только то, что велит вам ваше естество.

И когда ваш начальник придёт в себя от вашей первой выходки, налить стакан воды из стоящего на столе графина и плеснуть ему эту воду в лицо, заявив, что неприлично сидеть оплёванным и разговаривать с умным человеком о столь серьёзных и одухотворённых вещах. А после этого выйти из кабинета и попросить, чтобы не затягивали с расчётом, так как у вас много дел и вам некогда здесь прохлаждаться и напрасно тратить время.

Да, великий был человек. Подлинный аристократ духа. Таких людей обычно считают чудаками или умалишёнными, не понимая того, что это не более чем мужество, с которым человек борется за свою свободу. Да и куда им, этим рабам повседневности, понять всю утончённость подобного отношения к жизни, когда каждый день - не борьба за мелкое гаденькое существование, а утверждение своего мировоззрения, борьба за свою подлинную, внутреннюю свободу, на которую покушаются куда чаще, чем на свободу внешнюю.

Мы все в той или иной степени рабы, рабы мнений, суждений, привычек, правил поведения, писаных и неписаных законов, законов которые, мы признаём и которые мы нарушаем, всё равно оставаясь рабами, потому что боимся, когда их нарушаем, боимся гаденьким, животным страхом маленького человека. Либо же, получая власть, начинаем сами диктовать другим законы, стремясь превратить окружающих в рабов, не давая себе отчёта в том, что первый раб - тот, кто стремится поработить окружающих, и его рабство - это рабство страха, животного ужаса против восстания окружающих рабов.

А Диоген был по-настоящему свободным человеком, не порабощал и не подчинялся, не навязывал свою волю, но и не давал возможности навязать чужую волю себе. Подлинная, истинная свобода. Как оттеняет эта свобода рабство этого мальчишки, этого выскочки Александра Македонского, который заявил, что если бы он не был Александром, то он бы стал Диогеном. Уже в этом видна психология раба, желание не быть собой и только собой в любых обстоятельствах, а быть ещё кем-то. Диоген

вряд ли бы хотел быть ещё кем-нибудь кроме самого Диогена. "Не загораживай мне солнце", - сказал он алчному до власти недоумку, когда тот предложил Диогену всё, что бы он только не пожелал. Глупец, разве что-то нужно человеку, который абсолютно свободен и который живёт постольку, поскольку находит для себя это возможным, для которого и жизнь, и смерть идентичны и одинаково бессмысленны.

Такая свобода требует великого мужества, нужно быть сверхчеловеком, чтобы быть по-настоящему свободным от общества, не сбежать от него куда-нибудь в пустыню и там наслаждаться своей исключительностью. Легко быть святым и поститься, когда на сотни километров вокруг нет ни крошки пищи. Совсем другое дело, когда ты находишься посреди пира и вокруг тебя пьют, жрут, совокупляются, и при этом каждый ещё стремится ухватить тебя и засунуть тебе в рот кусок. Но как только ты попытаешься сомкнуть челюсти и откусить, вырывает его у тебя да ещё сразу же готов устроить драку с тобой из-за этого куска.

Подлинную свободу обычно путают с эгоизмом, не желая понять той разницы, что эгоизм - это не более чем уродство, гипертрофированное проявление либо страха, либо человеческого порока. И в эгоизме нет и не может быть свободы, так как эгоизм - это окончательное законченное рабство, рабство, от которого уже никогда невозможно убежать.

Рабство, которое развивается внутри человеческой души, как раковая опухоль, и которое всё равно пожрёт человеческую душу, сделав её ненужной ни людям, ни Богу, ни дьяволу. Кому нужна такая душа, которая не может страдать, которая может только потреблять, потреблять, как какое-нибудь одноклеточное, реагируя только на световые раздражители. Шлак, мусор, навоз человеческих душ, расползающийся по этой планете и оставляющий после себя пустыни. И это движение принято называть развитием цивилизации, научно-техническим прогрессом.

Да, таких людей, как Диоген, наверное, уже больше не будет, такие люди рождаются реже, чем пророки и святые. Такие люди приходят непонятые и уходят осмеянные. Удивительно, как ещё самого Диогена это так называемое человечество сохранило, как философа, а не втоптало в пыль и грязь, как городского шута. Удивительно. При этом они всегда приходят, когда власть кажется несокрушимой, а её устои вечными. И человеки живут в этом устроенном мире, не осознавая, что это царственное великолепие, это великолепие осени. Великолепие увядания.

Как замечательно, прекрасно увядание,

В нём тени прошлого, в нём золото побед,

В нём нежность первого, забытого свидания,

В нем расставаний ритуальный бред.

И всё, что в листьях падающих нежится,

Кружится золотом и пурпуром идей.

И время тянется, и тянется, и тянется,

Сплетая кокон будущих людей.

Они придут и будут править воздухом,

Построив замки из лилового песка.

И будут наслаждаться летним холодом,

Забыв о том, какой была тоска.

Они убьют все чувства, все иллюзии,

И будут счастливы, и будут пировать.

И фиолетовый наряд аллюзии

Они с восторгом будут надевать.

И всё же будет среди них урод,

Который чувства в своём сердце не убьет.

Какой смысл был бы в этой жизни, если бы в ней не было таких душевных "уродов", как Диоген. Кто бы создавал наперекор всему новые науки, эстетические концепции, открывал новые континенты и т.д. и т.п. И кто бы мог сказать в конце концов всем присутствующим: "Не загораживайте мне солнце". Сказать такое - это великий подвиг, за это во все времена сжигали на кострах.

Но, слава богу, они не переводятся, эти чудаки, которые любят солнце больше всего на свете, которые знают подлинную цену всему в этом мире и не боятся об этом говорить.

3 февраля

Вся наша жизнь, как правило, представляет собой некий отчёт, который мы постоянно пишем, неизвестно для кого. При этом основная часть этого отчёта представляет собой набор примитивных и до отвращения банальных символов. Встал, пошёл, посмотрел, укусил, проглотил, посмотрел, вкусно, укусил ещё раз, попалась какая-то гадость, выплюнул. Хочу ещё, купил, развернул, откусил, вкусно, проглотил. И так непрерывно, как перфолента в древней электронно-вычислительной машине.

Набор простых символов, который бесконечен, как песок в пустыне. Но самое удивительное, что на этой перфоленте неизвестно откуда появляются рисунки. Рисунки наших радостей и несчастий. Такое ощущение, как будто кто-то вопреки всей этой отлаженной работе биологических механизмов специально издевается над всеми и разукрашивает эту перфоленту детскими каракулями. Иногда эти каракули можно легко и просто разобрать, а иногда они настолько сложны, что никакая, даже самая совершенная машина не сможет дать ответа, что же в них сокрыто.

Особенно сложны каракули счастья. На первый взгляд они кажутся очень простыми. Даже кто-то из великих сказал, что все люди счастливы одинаково, а несчастливы по своему. Достаточно глупая и, скорее, издевательская мысль.

Что значит счастливы одинаково? Покажите мне хотя бы одного счастливого человека, счастье которого было бы таким же, как и счастье другого. Внутри всякого счастья заложено несчастье, иначе как бы мы могли понять, что это именно счастье. Поэтому каракули счастья всегда имеют очень извилистый и неровный рисунок. В отличии от каракулей несчастья, которые, как правило, достаточно примитивны и имеют легко читаемую структуру.

В эти дни я счастлив. Каракули моего счастья с неотвратимой безысходностью выползают на перфоленте сырых февральских дней. На самом деле дни стоят морозные, и за городом бодрая и искрящаяся зима. Но город, как чахоточный больной, наполнен сыростью и грязью. Он отхаркивает эту мокроту на улицы. Машины, как лодки, плывут в этом болоте, не имея возможности вырваться. А попавшие в ловушку города пешеходы копошатся в этой гнили, с тоской и отчаянием поглядывая на свою обувь, замечая на ней белые разводы.

Но именно в этом простуженном и истекающем чахоткой городе я счастлив. Мы не можем выбирать, когда на нашей перфоленте выползут каракули счастья. Они ползут и ползут, хочешь ты этого или не хочешь. И ты можешь радоваться этому, а можешь с ужасом сидеть и ждать, когда же они прекратят все движение, понимая, что это очеред-ной обман, который те готовится преподнести судьба. Кому как нравится.

Я выбрал нечто среднее. Как это всегда бывает в момент глубоких душевных взлётов и падений я превратился наблюдателя. Точнее я отрезал от своей души наблюдательный орган, поставил его на треножник и включил, как кинокамеру. Это очень удобно, когда у тебя есть такой наблюдательный орган, который ты можешь поставить на треножник.

Ты страдаешь или, наоборот, безмерно счастлив, а в это время твой наблюдательный орган всё записывает. И в тот момент, когда ты достигаешь пика своих эмоций, раздаётся сигнал, что необходимо поменять плёнку. Ты отходишь от своих любимых эмоций, которыми ты так только что упивался, меняешь плёнку опять берёшься за своё.

Но в тот момент, пока ты производишь эти такие простые манипуляции, происходит некоторое просветление и появляется мой самый надёжный союзник. Им этому союзнику СКУКА. Да, да, самая обычная скука, с которой как с надоевшей женой, веду бесконечную и бесперспективную борьбу, но, как правило, именно она вытаскивает меня, как: какого-нибудь упившегося алкаша, из лужи моих переживаний тащит домой в тёплую кровать, чтобы я проспался и протрезвел.

А в те моменты, когда я парю на крыльях счастья именно она ловит меня, как майского жука сачком, и сажает в банку, чтобы я посидел и подумал, а стоит ли залетать та далеко. Скука - это мой самый верный и надёжный друг, и как я люблю свою скуку. Это нежное, обволакивающее томление, когда чего-то хочется, а на самом деле не хочется ничего.

Сейчас я счастлив, и, как майский жук, вылез из своей норы и лечу навстречу спариванию. Порхаю, не замечая вокруг себя ничего и никого. Но мой наблюдательный орган уже накручиваем километры киноплёнки, а моя скука уже достаёт свой испытанный в боях сачок и подыскивает для меня подходящий спичечный коробок. В этот раз я что-то разошёлся и уж больно pастолстел от своего счастья, и поэтому мне необходим большой коробок, величиной не меньше, чем вся планета. Но будьте уверены, она обязательно найдёт коробок необходимого размера, поймает и посадит меня в него.

И это чувство уверенности в том, что мой преданный и верный друг со мной и он всегда готов выпол-нить свой долг, наполняет мои крылья дополнительной силой. Я лечу, парю, наслаждаюсь свежестью воздуха. Я счастлив. Рядом ее мной та, которая сделала меня счастливым, и мы парим в этом воздухе прогнившего столичного города, и мрачный февраль становится маем.

Каракули счастья - как же их потом интересно разглядывать. Вот здесь я был счастлив, а вот здесь грустил, но всё равно был счастлив, а вот здесь мы поругались, но я по-прежнему счастлив, а вот здесь. Или нет, мне показалось. Точно показалось. Ведь это же каракули счастья. Да, я же точно помню, что это каракули счастья. Совершенно точно. Да и на киноплёнке я запечатлен совершенно счастливым, хотя нет, тут вот у меня рожа кислая и хмурая, но, наверное, это так случайность. А вот тут опять. Нет, надо выключить этот чёртов аппарат. Лучше я буду разглядывать каракули счастья.

Я счастлив, как долго продлится это ощущение, не знаю. Меня даже пугает то, насколько чувство полноты счастья захватило меня. Пугает то, что этот полёт окажется не полётом над пропастью, а полётом в пропасть. Ну да бог с ним, там видно будет. Люби, пока любится и живи, пока живётся - вот и вся философия, сейчас это моя философия.

10 февраля

Когда идёшь по краю Вселенной, то необходимо быть очень осторожным. Вселенная устроена таким образом, что когда ты пытаешься соединить в ней что-то прямой линией, то всякий раз оказываешься совершенно не в том месте, где планировал.

Поэтому очень часто молодые ангелы, которые только обрели силу оплечий, попадают в довольно неприятные ситуации. Можно оказаться на самом краю пульсации Вселенной. А это чревато многими последствиями. Временные рамки этой пульсации по сравнению с жизнью человека столь огромны, что их даже невозможно сравнивать, насколько человеческая жизнь ничтожна по сравнению только с одним циклом. Но если ты оказался на грани, в зоне временной и пространственной неопределённости, то время изменяет свою природу, и можно наблюдать этот процесс ритмического сокращения, который в сути своей похож на то, как бьётся человеческое сердце.

Те существа, которые по той или иной причине оказываются в зоне пространственно-временной неопределённости, также включаются в этот процесс пульсации, при этом необходимо понимать, что если предыдущая их пульсация соответствовала той временной и пространственной нише, в которой они жили и развивались, то, оказавшись на краю Вселенной они становятся частью главной пульсации, и если их колебания вдруг не синхронны колебаниям Вселенной, то происходит диссонанс и Вселенная разрушается, а на её месте возникает новая, в центре которой оказывается существо, вызвавшее явление диссонанса.

Таким образом, если ты путешествуешь по Вселенной и у тебя есть хоть капля ответственности, то необходимо быть аккуратным по отношению к уже живущим и растущим вселенным и не подходить близко к их краям, чтобы не оказаться в зоне диссонанса. Так как подобная неосторожность может иметь необратимые последствия.

Но, как показывает практика, основная масса путешественников, которые шляются по Вселенной, как им вздумается, даже не берут себе за труд подумать о том, какие последствия влекут за собой их импульсивные действия. Как правило, они воспринимают это как досадное недоразумение или же вообще не обращают на это внимание, тогда как целая Вселенная в этот момент может переживать жесточайший эмоциональный кризис. При этом начинается процесс при котором сознание этой Вселенной может пойти по пути ненависти, начиная пожирать самоё себя, а также и те вселенные, которые находятся в это время рядом с ней. Но в отдельных случаях тяжёлые душевные травмы, которые переживает человек, особенно если это связано с чувством влюблённости, в нашем случае пространственно-временной неопределённости, могут иметь и достаточно позитивное влияние. В этом случае энергия душевного диссонанса идёт не на разрушение, а на созидание. Для таких людей это становится энергией их творческого развития.

Но и в данном, достаточно редком случае необходимо понимать, что энергия, которая высвобождается Вселенной, остаётся до конца неуправляемой и она в любой момент может превратиться из созидательной в разрушительную. Примеров этому также предостаточно. Поэтому я не буду уж очень подробно останавливаться на этом вопросе.

Единственное замечание, которое я бы хотел сделать - это пожелать всем путешественникам, странствующим как по своей Вселенной, так и тем, которые иногда попадают в зоны пространственно-временной неопределённости других вселенных, быть несколько осторожнее, деликатнее, что ли. Душа человека - это Вселенная, а любая Вселенная это тоже чья-то душа.

(Лекция, прочитанная Богом на семинаре ангелов. Записано по памяти, сон с 5-го на 6 февраля)

С тобой что-то происходит, я это чувствую. Я вижу, как ты вся сосредоточена на каких-то своих личных проблемах. Но ты ничего мне не говоришь. Ты молчишь, как партизан, нет, как тысячи партизанов. И твоё молчание похоже на бесконечную смертную казнь. Каждая наша встреча превращается в эту изысканную форму смертной казни.

Мы встречаемся, ты выводишь меня к барьеру, говоришь что-то бессмысленное и ничего не значащее, какой-то сущий вздор. Потом отходишь и не оборачиваясь, даёшь приказ расстрельной команде стрелять. Я вижу эти довольные, ухмыляющиеся рожи. Они улыбаются, им это нравится, они знают, что завтра повторится опять то же самое. Они опять будут целиться, и я вновь буду корчиться в муках непонимания и бессилия как-то тебе помочь.

Я сохраняю спокойствие. Я пытаюсь своим спокойствием досадить этим нахаль-ным рожам как можно больше. Нате, стреляйте, только смотрите не промахнитесь, цельтесь тщательнее, может быть, вам удастся сделать мне ещё больнее, чем в прошлый раз, может быть, вы достигните в этом деле ещё большего искусства. Потом, когда я уже корчусь в грязи обыденности, ты оборачиваешься, привычно говоришь "пока" и оставляешь меня умирать. У тебя это так естественно и просто получается, что мне нет никаких оснований тебя в чём-то обвинять. Я не знаю, что с тобой происходит. Может быть, после моего расстрела ты просто уходишь на войну, с которой уже не вернёшься, и это не более чем прощание, скупое и не понятое мной прощание. И, оставшись один, я уже каюсь и начинаю обвинять себя в самом страшном грехе, грехе непонимания. Моя пытка продолжается. Только теперь уже расстрельной командой руковожу я сам. Сам выстраиваю своих палачей, сам выверяю им прицелы, и сам же отдаю команду. Пли. И только сон прекращает этот бесконечны марафон.

Я вглядываюсь в твои глаза - в них усталость и страх, и сквозь эту пелену, как через дым побоища, пробиваются лучики твоей любви. Я пытаюсь поймать их, этих бабочек, состоящих из золотой пыльцы надежды. Но они рассыпаются в прах, как только я прикасаюсь к ним. Пыльца чернеет, и вот уже все руки в гари и копоти. Больше ничего нет, только дым, едкий дым отчуждения.

11 февраля

Когда у меня начинаются какие-нибудь проблемы, то я, как правило, пытаюсь спрятаться в книгах. Лучше всего у меня получается заливать свои душевные пожары философией. По-моему, этой интеллектуальной пеной можно потушить что угодно, хотя и для поджога эта штуковина тоже весьма пригодна, ну это кому как нравится. Я же использую философию для пожаротушения, и, как это ни странно, помогает. Всегда можно найти что-то такое, что позволит взглянуть на мир как-то по-новому или привлечёт внимание к чему-то, что раньше ускользало.

Просто берёшь первую попавшуюся под руку книгу и открываешь её, начиная читать с любого места. Ну вот, к примеру, Ницше, открываем и читаем: "Существует некое отнюдь не редкое дурацкое смирение, погрязший в котором раз и навсегда оказывается непригодным к тому, чтобы быть учеником познания. Именно: в тот момент, когда человек этого типа воспринимает нечто необычное, он словно бы вертится на ноге и говорит себе: "Ты ошибся! Где был твой ум! Это не может быть истинно!" И вот уже, вместо того чтобы ещё раз острее вглядеться и вслушаться, он бежит, словно запуганный, прочь от необычной вещи и тщится как можно скорее выбросить её из головы. Его канон гласит: "Я не хочу видеть ничего такого, что противоречит обычному мнению о вещах' Разве я создан для того, чтобы открывать новые истины? И старых уже предостаточно". ("Весёлая наука", Ф. Ницше)

Везёт же некоторым, вот бы мне так. Высунул нос из раковины, посмотрел одним глазком - и опять домой. Сидишь себе за кружкой хорошего пива и думаешь о том, какой ты смелый и замечательный человек. Ты посмотрел мир. Ты столько знаешь о мире и больше знать незачем, а то ведь как "много будешь знать - плохо будешь спать", а что может быть важнее хорошего сна, ну разве что только хороший обед.

И чего Ницше на них рассердился? Чем был бы этот мир без таких пескарей - так, скопище ни к чему непригодных бездельников, которые только и могут, что стоять в позе своей гениальности и вопить о вселенской тоске. Нет чтобы просто жить. Просто жить - это тоже талант. Вот только у меня с этим талантом напряженка.

Всё время куда-то лезу, чего-то хочется, при этом занимаешься этим всем скорее от скуки, чем по необходимости. Нет, положительно "Премудрый пескарь" по-настоящему премудрый. Будь все такими пескарями - никаких тебе революций, никаких тебе сомнительных мыслей. Всё стерильно, упорядоченно, аккуратно. Катишься себе по накатанной, свесив ножки, и впереди вот-вот наступит счастье.

Хорошо. Что там ещё у Ницше интересного можно наковырять? Ну вот, к примеру: "Мотивы, взятые на веру. Как бы ни было важно знать мотивы, по которым фактически действовало доныне человечество, для познающего, возможно, чем-то более существенным оказывается вера в те или иные мотивы, стало быть, то, что человечество само до сих пор подсовывало и воображало себе как действительный рычаг своих поступков. Внутреннее счастье и горе людей становились им уделом как раз сообразно их вере в те или иные мотивы, а вовсе не через то, что было на деле мотивом! Последнее представляет второстепенный интерес". Там же.

Как мудро замечено. Дурим себя с превеликим удовольствием, а потом ещё и так называемые историки, в патологическом желании вылизать задницу либо политикам, либо общественности, а как правило, и тем и другим вместе взятым, изучают эту дурь, называя это движущими пружинами событий. Да уж, пружины, пружинки, винтики, шпунтики. Лес рубят - щепки летят. Великие идеи - великие дела. А в итоге куча дерьма и плевки потомков. Правда, потомки быстро из нигилистов превращаются в обожателей. Ложь ведь она всегда удобнее правды.

Вырезал Пётр Первый полстраны - всё равно великий деятель. Вырезал бы больше - был бы ещё "величее". Ничто так не возвеличивает, как человеческая кровь, и тот, кто её больше пустил, тот в глазах потомков более великий. Что-то нас ждёт впереди. Каннибалы XX века, может быть, будут казаться невинными овечками перед каннибалами века XXI. Но в этом столетии будут уже пожирать не плоть, а душу.

Зачем тогда нужны все эти современные технологии? Да и пожирание душ всегда ценилось как более изысканное блюдо, чем пожирание плоти. Плотью можно поперхнуться, а душа - она что, поглощай её, можешь даже купаться в ней. Красота да и только. И ведь лезут, лезут в душу непрерывно, постоянно. "Отдай нам свою душу!", - вопят святоши, -"Отдай нам свою душу!", - вопят политиканы, отдай, отдай - вопят все кому ни лень. Душа становится самым ценным и ходовым товаром, да она и всегда была таковым.

Ну и чёрт с вами, нате, возьмите, может, поперхнётесь когда-нибудь, а вдруг именно моя душа встанет у кого-нибудь поперёк глотки, то-то для всех будет радости. Можно будет объявить всемирный день первого поперхнувшегося чужой душой. Великий будет праздник, величайший. Вот только эти плотоядные хищники они никогда не поперхнутся. У них не рты - туннели, куда не только поезда, куда целые вселенные могут пролететь со свистом. Это они ещё не знают, что можно глотать сразу целой вселенной, а то бы уже давно слопали её, стояли бы и оглядывались, нет ли ещё какой подходящей вселенной, а то голод что-то мучает.

Что им душа отдельного человека, так, тьфу, песчинка, не более того. Это сам человек со своей душой сладить не может. Ищет что-то в ней, страдает, мучается, пытается что-то найти. Находит и теряет.

Так что, подводя итог сказанному, хочется попросить вас, дорогие читатели, берегите свои души, а то охотников их слопать много, и я тоже из их числа. Я только придуриваюсь, а ведь мне тоже хочется откусить от вашей души, хоть чуть-чуть. Только я не буду лицемерить. Лучше уж быть нищим попрошайкой, чем святошей-ханжой и петь псалмы, при этом оттопыривая карман, кося глазом и недвусмысленно намекая, чтобы вы положили туда пару баксов на благое дело. Нет уж, я лучше так попрошу.

- По-дааааайте, что вам жалко что ли?

Ну как, получается? Что-то не очень, но я потренируюсь и обязательно получится, уж будьте уверены.

Так что беречь душу надо, лаком её покрывать, нафталинить, глядишь, она и станет бессмертной, вечной, как египетская пирамида. То-то потомки будут гордиться.

К чёрту всю эту философию. Вернусь-ка я к своей японочке. Пользы будет больше, и на сердце, глядишь, покой наступит. Как там у неё дела? Ну вот, у неё тоже проблемы. Они так долго ждали нового назначения для её отца, думали, что это будет какое-то хорошее и почётное место, но провинция, в которую его посылают, находится где-то за тридевять земель, и у них в доме царят тоска и уныние. Эта провинция называется Адзума. Надо посмотреть по карте. Да, действительно далековато. И что самое плохое - ей придётся с ним расстаться. Отец не может взять её в этот далёкий и опасный край. И теперь мой цветок валерьяны целыми днями уныло и потерянно глядит вдаль.

Ну что же это такое, куда ни кинь - всюду одно и то же, и в реале, и в виртуале, везде какая-то засада. Видимо полоса такая, наверное надо лечь, расслабиться и переждать. Что ж, так и поступим, авось и пронесёт и как-нибудь само всё устроится.

12 февраля

Мы встречаемся всё реже и реже. Или, может быть, мне это так кажется. Время играет со мной по своим правилам, и эта игра мне непонятна, но я вынужден подчиняться этим таинственным правилам. У этих редких встреч появляется пугающая меня интонация. Она как инфразвук, который ты не слышишь, но который способен вызвать страх и панику в твоём сознании. Я гоню эту интонацию, но она сильнее меня. Я затыкаю ушино она проникает через поры кожи и, как медленно действующий яд, меняет состав моей крови, замедляет её течение по моим венам. Кровь становится густой и чёрной, как битум. И я знаю, что никакое вино не способно растворить, сделать жидкой эту странную смесь из нарождающихся ощущений и интонаций.

Меняется изысканность речей,

Меняется изнеженность соцветий,

Любовь становится как будто горячей,

Но ускоряются пунктиры междометий.

И в этом ритме - будущий излом,

Как поля ледяного напряженье,

В душе ещё не понято движенье,

Но ощущение сильнее с каждым днём.

Как перед бурей, всё в природе замирает,

Так и во мне застыла нежность чувств,

И в лёгком холоде разлуки расцветает

Тоска души - источник всех искусств.

13 февраля

Ты невольно проговорилась о тех проблемах, которые отравляют последнее время твою жизнь. Это было только несколько слов, ты сразу же осеклась и замолчала, но было несложно понять, что происходит. Не знаю, как бы я поступил на твоём месте, возможно, у тебя просто нет выбора и та дистанция, которую ты так упорно держишь между нами - это суровая жизненная необходимость, а не женский каприз.

Я ничем не могу тебе помочь, да и вряд ли бы ты мне это позволила, и от этого всё становится ещё более невыносимым и болезненным. Я могу только ждать, и я буду ждать столько, сколько будет необходимо, но хочешь ли ты сама этого? Я отойду в сторону, не буду тебе мешать, но жизнь - только тогда жизнь, когда ты устремлён в будущее, и мужество жизни - это мужество этого устремления. Ничто так не уродует душу человека, как страх, нет таких ситуаций, из которых не было бы выхода, есть только одна безвыходная ситуация - смерть. Только она ставит окончательную точку, но пока человек жив, он должен надеяться. Должен.

18 февраля

Новая система координат, которая всё больше утверждается в наших отношениях, ставит передо мной одну очень важную проблему. Я должен определить для себя, как и каким образом мне двигаться в этой системе. Само движение в ней столь неопределённо, что любое действие имеет в своём содержании достаточно большую вариабельность окончательных результатов. Но самое страшное, что отсутствие движения вызывает во мне ощущение предательства, ощущение того, что я предаю тебя.

Пожалуй, за всю свою жизнь мне ни разу не приходилось сталкиваться со столь сложной и неоднозначной моральной ситуацией. Внешние обстоятельства жизни в данном случае не имеют ни какого значения. Вновь и вновь я возвращаюсь к одной простой истине: можно совершать самые невероятные героические поступки, но только если они кому-то действительно необходимы, а я всё больше и больше ловлю себя на мысли, что ты во мне не нуждаешься. Ты просто не нуждаешься во мне как в человеке.

Я чувствую, что становлюсь обузой для тебя, превращаюсь в ненужный моральный груз, от которого ты хочешь освободиться. Но в то же время ты не даёшь мне возможности определиться, ты молчишь, и я, как слепой, тыкаюсь по лабиринту своих сомнений и страхов, всё больше и больше понимая, что вы-хода просто нет и не может быть. Возможно, мне это только кажется, может быть, это только моя воспалённая фантазия создаёт все эти образы и предположения, в которых я запутался, как котёнок играющий с клубком ниток, и всё совсем не так.

Не знаю, ничего не знаю........

24 февраля

Любовь имеет свои мистические законы, и до тех пор, пока ты чувствуешь биение любимого тобою сердца и это сердце откликается на стук твоего, нет силы, которая была бы сильнее этой любви. Но сколько нужно мужества и сил, чтобы сохранить эту связь, сколько нужно веры.

3 марта

Я совсем запутался в своих ощущениях. Интуиция, которая очень часто помогала мне в самых различных, порой даже безвыходных ситуациях, превратилась в постоянно ноющую рану. Нет, пока это ещё только царапина, но она так зудит и чешется, что просто нет никаких сил терпеть этот зуд. И я с ужасом наблюдаю, как эта совсем ещё недавно небольшая ранка превращается в огромную язву. Я использую самые надёжные средства. Я налагаю бинты своей веры и густо мажу её мазями своих надежд и иллюзий, но ничего не помогает.

Язва ожидания разрыва наших отношений всё увеличивается и увеличивается, и я ничего не могу с этим поделать. Где-то что-то стронулось с места. Это как начало оползня. Ты ещё стоишь на твёрдой почве, но под тобой происходит какое-то едва ощутимое движение, и вот ты уже ловишь воздух руками, готов ухватиться за любую соломинку, лишь бы остановиться, лишь бы найти точку опоры. Мир, который был только что столь прочным и надёжным, стал совершенно чужим, и теперь не ты управляешь им, а он всесилен над тобой.

Я как раз нахожусь в состоянии хватания за соломинку. Мои руки, как крылья мельницы молотят воздух, но опоры нет, а сил, чтобы взлететь над землёй, уже тоже нет, и крылья моей любви повисли беспомощными мокрыми тряпками.

Дождь, за окном идёт серый осенний дождь, и не важно, что по календарю весна, и весной бывают безнадёжно-мутные осенние дни.

13 апреля

Сегодня ты решила меня предать. Не выдержала, сдалась. Да, именно сегодня, я знаю это совершенно точно. Конечно, само предательство как факт состоится ещё нескоро, и я ещё буду сопротивляться этому, буду говорить, что это только глупые мысли и не более того. Буду убеждать себя в том, что мне это только показалось, но на самом деле я давно уже ждал этого момента.

Это ожидание было похоже на течение подземной реки. Она где-то там, глубоко под землёй, несёт свои воды к неведомым подземным морям, но ты знаешь, что она существует, как те далёкие страны, в которых ты не бывал и в которых никогда не побываешь. Это знание рождается не из уверенности, что именно всё так и будет, а из страха, что так должно произойти. Чем глубже, чем сильнее ощущение счастья, которое ты переживаешь, тем сильнее и страх, что это счастье окажется лишь миражом. И ты невольно начинаешь себя готовить к этому. Я боялся этого дня, и я знаю, что он наступил.

Мы сидели в Макдональдсе и ели мороженое. Я никогда не спрашивал тебя о том, любишь ты меня или нет. Это тема была для меня под строжайшим запретом, и я обходил её не просто пятой, а миллиард пятой дорогой. Но я знал, что ты готовишь предательство, знал, что почти всё готово, и потому мог тебя об этом спросить.

Я посмотрел тебе в глаза. Взял твою руку и спросил, любишь ли ты меня. Ну прямо как в мыльной опере. Наверно, все домохозяйки разрыдались бы, наблюдая эту сцену, а я бы стал самым обожаемым героем любовником, особенно среди женщин, возраст которых приближается к пятидесяти.

Эту сцену необходимо было бы снимать сразу же десятью камерами, для того чтобы не упустить даже малейший нюанс этого великого творческого порыва. Ну а как иначе. Сидят друг напротив друга любящие люди и самым искренним образом врут друг другу.

В ответ на мой вопрос ты посмотрела мне в глаза, и в них было столько радости и искристого холода, что во мне запели все мои лживые струнки, какие только могли бы найтись. Ты ответила ДА, ответила так искренне, так вдохновенно, что я всей своей душой поверил в эту ложь, поверил в то, что это самая искренняя ложь на свете. Я был счастлив, я кривлялся в своём счастье, понимая, что это конец, что вся эта история устремилась к своему банальному финалу, что теперь можно изображать из себя хоть Отелло, хоть Ромео, всё равно это ни к чему не приведёт.

С этого момента великого признания, с момента великой и самой искренней во вселенной лжи я становлюсь абсолютно свободным. Ты решила меня предать, и в моей душе разливается опьяняющее счастье цинизма, так давно ожидаемого мною предательства.

Да, я знаю, что через какое-то время буду биться в судорогах отчаяния, буду изображать навечно преданного влюблённого, буду бороться за свою любовь. Я буду абсолютно искренен в этой борьбе. Но ты уже задала необходимую тональность, по которой мы будем в дальнейшем разыгрывать наш спектакль. По сценарию мы будем фиглярничать друг перед другом, бросая резкие слова, глубокомысленные выражения, усталые взгляды. Всё это ещё будет. Впереди ещё целый акт пьесы, но это уже не драма и тем более не трагедия. Теперь это комиксы. Разукрашенные картинки, которые потом будет так интересно разглядывать. И с сегодняшнего дня мы будем рисовать эти комиксы с упоительным азартом.

Великолепно, замечательно, сюрно или что там ещё можно сказать. Она признаётся ему в любви, и это признание есть искренняя ложь, а он счастлив от этого признания и ясно понимает, что это самая искренняя ложь, какую он когда-либо слышал и какая когда-либо существовала. Таким можно гордиться, такое бывает нечасто, если вообще бывает. А если перестать стебаться, то я не знаю, что мне делать, продолжать любить или возненавидеть.

Ненавидеть я не умею, а раз так, значит, выбора у меня нет, значит, нужно спалить как можно быстрее весь этот чувственный мусор, который я понасобирал в своей душе. Раз из этого уже ничего невозможно будет построить, то хоть удобрить им почву. Глядишь, и вырастит что-нибудь полезное, стишок какой-нибудь. А, вот, вот уже ползёт. Быстро за блокнот и карандаш. Ну, что там у нас получается? Ну-ка, ну-ка.

Я соберу в ладони звёзды,

Мечты, надежды и стихи.

Всё растворю в жемчужных росах,

Создав волшебные духи.

И в тот момент, когда с тоскою,

Распустит ночь свою косу,

Расставшись со своей мечтою,

Их в дар тебе преподнесу.

Они мелодией соцветий

Пускай напомнят обо мне,

О том, кто безнадёжно любит

Тебя в далёкой стороне.

И пусть души твоей планета,

Принадлежит другому, пусть,

Моя любовь, как ангел света,

С тобою совершит свой путь.

Ах, ах, ах. Родилось. Немного того, но терпимо, где-то на грани; если относиться к этому как к кровопусканию, то для данного случая сойдёт. Начинаю примерять костюм вечного влюблённого. Чего-то он жмёт, растолстел, наверно.

14 апреля

Наивный, глупый дурачок. Вытягивая из тебя признание в любви, я попытался тем самым заручиться какими-то гарантиями. Глупо, боже мой, как же глупо. Разве могут быть гарантии в таком деле, как любовь. И чего я добился, чего? Теперь я живу в двух параллельных мирах.

Один мир - это мир счастья и любви, мир твоего признания. Он полон надежд и ощущения радости жизни. Другой мир - мир тоски и отчаяния, мир, в котором нет будущего, мир закрытых дверей и заколоченных окон, мир моих предчувствий. Границы этих миров так близки, что достаточно сделать один шаг, и я перехожу из ярко-го солнечного мира надежд в серую безысходность отчаяния. Это хождение из одного мира в другой всё больше и больше начинает напоминать хождение по кругу.

Я, как тягловое животное, вращаю жернова судьбы, но, видимо, этот механизм давно не смазывали, и он крутится всё медленнее и медленнее, и мне приходится тратить всё больше и больше сил на то, чтобы сделать очередной круг. Это движение изматывает меня, оно не позволяет мне сосредоточиться ни на чём другом. Только оно, только этот переход от света к тени. Как долго я смогу это вынести, хотя зачем лукавить ? вынесу, куда я денусь.

18 апреля

Сегодня позвонил тебе на работу. Мы поговорили о каких-то пустяках. Всё стало ясно и понятно. Потом я вышел на улицу, достал пистолет и пристрелил свою любовь. Пристрелил, как загнанную лошадь. Как хорошо, что хоть здесь нет юродивого морализаторства и можно не затягивать агонию, а просто и разом всё прекратить.

23 апреля

Меня пригласили на день рождения. Весёлая молодёжная компания. Они праздно-вали день рождения, а я праздновал похороны. Я хоронил свою любовь. Хоронил мед-ленно и тщательно. Мы поднимали бокалы, говорили тосты, и все вместе хоронили мою любовь. Наверное, это очень непорядочно - устраивать похороны на чужом дне рождения. Но что я мог с собой поделать? Приспичило, смерть ведь она не выбирает ни место, ни время. Если она пришла, то нужно устраивать похороны. И я их устроил.

Я потерялся среди этого веселья. Я был здесь, и меня здесь не было. Я даже не был человеком, был деревом, сосной, из которой истекала кровь и превращалась в янтарь. И гости, как насекомые, попадали в эту липкую жидкость. Не знаю, вряд ли им это нравилось, но зря они на меня обижались, ведь я дарил им бессмертие.

Я брал каждого отдельно, внимательно рассматривал и потом погружал в эту липкую прозрачную смолу, которая медленно сочилась из моей раны. Смола обволакивала свою жертву и застывала, а внутри её янтарного света в неестественной позе застывал один из гостей. Я брал следующего, и вновь смола делала своё дело. Уже почти все гости застыли в моём сознании, и всем им было уготовано бессмертие, потому что потом я собирался отнести эту кол-лекцию на берег океана и бросить её в его мутные воды. Когда-нибудь через миллионы лет неведомые существа обязательно нашли бы эти капли янтаря, а в них людей, застывших в самых экзотических позах.

Но неожиданно моя трудная и кропотливая работа остановилась. Я вдруг понял, что никак не могу поймать одну из гостей. Она легко и непринуждённо ускользала из моих рук, дразнила меня, играла со мной, куда-то звала. Я поймал уже всех присутствующих и готовился отдохнуть и расслабиться, наблюдая дела рук своих, и вдруг такая осечка. Она не хотела втискиваться в протокол моих похорон, она разрушала их своей улыбкой, своей манящей призывностью.

Сначала я хотел её убить, но тогда это были бы уже её похороны, а не похороны моей любви. Поэтому я решил поступить иначе. Я залёг в засаде и начал ждать. Я знал, что она непременно захочет узнать, чем же это я тут занимаюсь, я чувствовал, что она поняла, что для меня этот праздник наполнен совершенно иным содержанием. Ох уж эта женская интуиция. Я ждал. И этот момент настал.

Мягко и в то же время стремительно мы проникли в сознание друг друга, две пропасти, которые, на мгновение объединившись, образовали бесконечность, космос, способный поглотить все и вся. В следующий миг чувство страха, как молния, пронзило эту бесконечность. Она поняла меня, она поняла, что я понял, что она меня поняла. И я понял, что она поняла, что я понял..... и так со всё возрастающей скоростью по бесконечному кругу, на детских каруселях с воздушны-ми шариками и мороженым, со всё усиливающейся центробежной силой. Быстрее, быстрее, быстрее.

Стоп. Карусели остановились. Её тело пылало в моих объятиях, мы делали вид, что танцуем, но в этот момент мы стали редким и драгоценным сплавом, мы слились на-столько, что если бы кто-то захотел нас разделить, то вряд ли бы смог это сделать.

Я поймал тебя, ты попалась, и пусть мне самому теперь придётся застыть в капле янтаря, но я буду вместе с тобой, непокорной и неподвластной, как ветер. Ты хотела только поиграть. Не вышло. Мы все вместе будем теперь лежать на дне большого океана, который называется время, и его волны будут шлифовать наши коконы, превращая их в произведения искусства. Когда-нибудь, через миллионы лет, искусный мастер возьмёт янтарь, вставит эту причуду природы в ожерелье, и первая модница и красавица новых эпох будет с гордостью и вызовом носить нас с тобой на своей груди.

Раннее утро. Все устали, за столом остались самые стойкие. Вялая, утомительная беседа ни о чём, за жизнь, почти остыла в опустевшей кастрюле квартиры. Супчик праздника стал совершенно невкусным. Кто-то уехал. Кто-то спит в соседней комнате. Я сходил на берег океана и выбросил в его неспокойные воды коллекцию, которую собрал за этот вечер. Выбросил и нас, застывших в объятиях друг друга.

Мои похороны окончены, теперь можно изредка приходить и поливать цветы там, где раньше цвели сорняки чувств, приходить и выпалывать редкие побеги этих трав. Нужно следить за могилами, они должны быть ухожены. Так меня учили.

24 апреля

Серые тусклые дни.

На улице весна, и солнце выливает счастье жизни во все имеющиеся сосуды. Всё устремлено к жизни, к счастью, к любви. Но мне этого не надо. Я пробил огромную дыру в бочке своей души, и вся эта жизненная энергия беспрепятственно выливается наружу, никоим образом не задерживаясь во мне. Наивный я человек, думал, что одним выстрелом смогу решить все проблемы. Но нет, она живучая, очень живучая, просто ужасно живучая, эта змея по имени любовь.

Серые, тусклые дни.

29 апреля

Где-то Ницше написал, что человек - это канат, протянутый между добром и злом. Сейчас я иду по канату. Я двигаюусь в сторону добра. Я очень боюсь упасть. В моей правой руке японский веер. От него мало проку, но я пытаюсь балансировать и продолжаю движение.

Что значит этот канат? Нет, это просто. Канат - это жизнь. Но если есть канат, то, значит, он над чем-то натянут, над какой-то пропастью. А что значит эта пропасть, и что на дне этой пропасти? Я иду по канату, который натянут между добром и злом, иду над пропастью, которая наполнена неведомыми мне чудищами.

Иду медленно-медленно и буду идти ещё долго-долго. Но почему же мне так больно? Ведь я же знал, что будет больно, я знал ещё до того, как всё началось, даже ещё раньше знал. Но мне казалось, что боль можно терпеть, можно не замечать. Но нет, всё совершенно иначе, всё совсем не так. И теперь я иду по канату между добром и злом. Я буду идти в сторону добра. Мне хочется думать, что я иду в сторону добра. Кто знает, куда на самом деле я иду и куда мы все на самом деле идём. И кто знает, может быть, это и не канат, а круг, по которому я всё время возвращаюсь в одну и ту же точку. Но я хочу верить, что я иду в сторону добра, и я буду идти в эту сторону, пока у меня есть хотя бы маленькая надежда на то, что я иду в этом направлении.

И всё же почему так больно?

3 мая

Как хорошо быть майским жуком. Сидишь себе сначала в земле. Грызёшь корни какой-нибудь старой ёлки, а потом, отъевшись и набрав силу, выходишь на божий свет, и вот он перед тобой, яркий и манящий. Как это здорово иметь крепкий, отливающий медью панцирь и сильные упругие крылья. Ты обретаешь этот мир в самое прекрасное время года, в мае. Вокруг тебя благоухающая природа распахивает своё естество нараспашку, манит тебя, зовёт, и ты откликаешься на этот зов. Твои ноздри, или что там у жуков, взрываются от буйства весенних ароматов, и среди этой вакханалии ты улавливаешь запах их, таких желанных и доступных. Они уже тоже вылезли из своих убежищ. Они тоже всё это время готовились к моменту этой встречи, и их головы так же затуманены весной, как и твоя.

Ты осматриваешься и ныряешь в волны майского блаженства. И вокруг тебя парят такие же опьянённые жизнью жуки. А где-то там внизу, среди мусора и грязи, снуют муравьи. Они такие озабоченные и деловые. Они думают о прибылях и убытках. Их задача - выполнить функцию, и они спешат туда, куда их посылает чувство долга. Наверное, они так много задолжали, что уже никогда не расплатятся, и потому вынуждены всё время спешить и опаздывать, опять спешить и опять опаздывать.

У них такая сложная общественная организация. У них есть этика, мораль, религия, законы, армии и тюрьмы, рабы и надсмотрщики, есть общественные институты и общественные организации, есть общественные уборные и места массовых гуляний. Они вообще очень общественные. Они строят муравейник из всего, что только не попадёт под руку, и будут строить его всегда. Это их великая цель - построить муравейник. И каждый маленький муравейник мечтает стать самым большим муравейником на свете. Наверное, это великая цель, и ради этой цели должен жить каждый муравей.

Но я майский жук, и мне безразличны все муравьиные сложности. Мне не нужны этика и экономика, мне не нужны религия и право. Мне не нужны все общественные ин-ституты вместе взятые, мне нужна она, одна - единственная и неповторимая, и моя мораль - это мораль обожания той, к которой я стремлюсь всем своим существом. Я парю над лесом и над полями, и волны тёплого майского ветра несут меня на встречу с той единственной, самой прекрасной на свете. У неё самые тонкие и изящные усики, у неё самые стройные и бархатистые ножки, её брюшко покрыто такими нежными и блестящими ворсинками, что у меня перехватывает дыхание, когда я это вижу, а её глаза, они такие чёрные и бездонные, что в них способна отразиться целая вселенная.

Ты ждёшь меня, и я тебя не обману. Я буду осторожен и отчаянно смел. И этот гадкий мальчишка не сможет меня поймать и посадить в свой спичечный коробок, а потом носить в кармане и запускать в небо, привязав к моей ноге нитку. Но даже если со мной случится такое несчастье, то я оставлю на этой нитке свою ногу и всё равно прилечу к тебе. И мы будем лакомиться свежей майской листвой, будем летать и мечтать, утопая в нежности майского вечера.

Как хорошо быть майским жуком.

7 мая

В искусстве так много штампов, что порой очень трудно удержать себя от искушения и не воспользоваться уже отработанным приёмом или использовать какой-нибудь ход, который, как правило, вызывает слезу у читателя и придаёт коммерческий успех опусу. Ну к примеру. Вокзал. Двое влюблённых стоят на платформе. Их поезда должны вот-вот тронуться и развести эту парочку в дальние страны. Они расстаются навсегда.

Ну разве не дрогнет жалостливое сердце читательницы, когда ты пишешь о глазах, наполненных слезами, когда он целует её ладони, пытаясь задержать хоть на мгновение ускользающие секунды. Они расстаются навсегда. Рушатся миры, разбиваются сердца, моря слез превращаются в океаны и гасят бушующее пламя все поглощающей страсти. "О. . . " - стонет читатель, как романтично, нет, такого в жизни не бывает, такое может быть только в романе, а жизнь, она скучная и бессмысленно-мутная, и от неё тянет плесенью. А что, скажите, делать мне, если в жизни действительно всё было именно так как в романе, что тогда, скажите, с этим делать, что?

Мы вместе едем в вагоне метро. Вагон полупустой. Мы стоим у дверей, в которые входят и выходят люди. Она не смотрит на меня, пытается спрятать свой взгляд, в котором тоска перемешана с болью. Мы едем в никуда. Скоро мне нужно будет сделать пересадку. Она поедет в сторону "Кантемировской", а мне необходимо ехать на "Варшавку". Следующая станция "Каширская", и я буду делать пересадку.

Трещина, которая пролегла между нами, разрастается со скоростью курьерского поезда, но несколько дней назад ты сказала мне, что любишь меня, и во мне шевелится подленькое любопытство. Мне хочется знать, сможешь ли ты и сейчас лгать столь же самоотверженно и искренне, как тогда, когда объяснялась мне в любви. Тогда ты ещё только решила совершить предательство, сейчас ты едешь его совершать. Мы оба знаем, что реально происходит, и оба делаем вид, что не происходит ничего. Поезд вырывается на платформу из чёрной тесноты туннеля.

Инерция толкает меня к тебе навстречу. Я шепчу тебе прямо в ухо: "Скажи, ты любишь меня, ну скажи?" И я слышу её крик. Нет, она молчит, её губы сжаты настолько плотно, что превратились в тонкую ниточку. Так можно сжать губы только тогда, когда пытаешься стерпеть невыносимую боль. В её глазах слезы. Я слышу её крик: "Прекрати, за что ты так со мной? За что?" Этот крик как лавина, я им раздавлен, уничтожен. Я должен броситься к твоим ногам, я знаю, что даже если целую вечность буду вымаливать у Бога прощение за свою выходку, то не смогу вымолить и сотой доли.

Но у меня нет времени. Пора делать пересадку на станции "Каширская". Двери открыты. Задушенное, похожее на шипение змеи "прости", выползает из меня, как селевый поток, грязный и мутный. Я бегу через платформу к стоящему напротив поезду. У него также открыты двери, и он вот-вот тронется. Очень удобно для пересадки пассажиров, просто выходишь на платформу, и с другой стороны поезд подхватывает тебя и уносит в нужном направлении. На такой платформе просто одно удовольствие делать хирургические операции, особенно такие, как та, которую я только что произвёл. Резанул - и поезда развозят в разные стороны части некогда живого организма.

Я вскочил в вагон, обернулся. Какое-то мгновение двери вагонов были открыты. Мгновение, опять время, везде время, всегда время. Челюсти дверных проёмов сомкнулись, и поезда устремились внутрь столичной утробы по кишкам туннелей.

Кто-то скажет, прочитав всё, что здесь написано: "Как же это банально, разве нельзя было выдумать что-нибудь пооригинальнее, посвежее?". Можно, только если выдумывать. А я не хочу выдумывать, я хочу исповедаться в том, что сознательно делал больно человеку, которого люблю. Я просто хочу исповедаться в своём грехе, за который меня уже давно простили и за который я сам себя никогда не прощу.

Прости.

12 мая

Всё в этой жизни свой сезон имеет,

Так и в любви свой существует ритм,

Мы неуклонно следуем за ним,

Хоть наше сердце, протестуя, пламенеет.

Пора весенних радужных надежд,

Сменяет лето, время наслажденья,

Но дни идут, и уж пора забвенья

Стучится в дверь, сбивая снег с одежд.

Быть преданным и быть преданным. Фраза, которая заключает в себе диаметрально противоположные значения. Это похоже на начало отсчёта, начало пути. Либо путь в сторону верности, либо путь в сторону предательства. Быть преданным. Кому и кем?

13 мая

Почему я так категоричен, как подросток? Ну решил человек прекратить отношения - это его право. Насильно мил не будешь и счастливым насильно никого не сделаешь. Пойми, прости и отпусти - вся философия. А то предательство, эффектные позы, пространные монологи, боже сколько пафоса. Ну ей богу как мальчишка, или, когда любишь, действительно становишься глупее и теряешь последние крупицы здравого смысла. Нет, приятель, любовь - это психоз, а психозы лечатся. Нужно только время, время опять время, но только в качестве лекарства. Забавно право.

15 мая

В жизни ангела порой наступает такой момент, когда он должен выбрать свою специализацию. Одни ангелы никогда не опускаются до состояния плотного тела и выбирают себе работу почище и попрестижнее. Они берут какую-нибудь подходящую планету в какой-нибудь приглянувшейся галактике и начинают культивировать там жизнь. Процесс формирования и развития жизни на планете чем-то похож на компьютерную игру.

Особенно интересной игра становится тогда, когда на этой планете появляются видовые формы, наделённые сознанием. Это уже исходный материал, для рождения новых ангелов. Как правило, тех ангелов, которые добились столь выдающихся результатов по культивированию живой материи, что смогли вывести её на уровень сознания, награждают почётными грамотами, и их портреты красуются на вселенской доске почёта. Наверное, очень приятно на протяжении миллионов лет видеть себя на доске почёта. Но это одна из специализаций ангелов.

Другая специализация заключается в работе с самими живыми существами, которые являются исходным материалом для роста и развития славного племени ангелов. Эта категория сотрудников занимается тем, что входит в плотные слои материи, принимает формы живых существ, проживающих на данной планете, из-за которых разгорается весь сыр-бор, и начинает создавать так называемую интеллектуальную среду, столь необходимую для полноценного развития сознания. В эту среду входят понятия о религии, морали и прочий комплекс гуманитарных знаний. Естественно, необходимо учитывать специфические особенности биологии культивируемых существ, но, как правило, методики, которые отработаны уже миллионы раз, не дают сбоев.

Сложность работы ангелов, имеющих специализацию по работе в полевых условиях внутри культивируемого биологического вида, заключается в том, что ангел оказывается практически в полной изоляции. При этом физические ограничения, которые налагает на него существование в плотном теле, не позволяют в полной мере осознавать, что он ангел и какая именно задача перед ним стоит в данный конкретный момент. И если ангелы первой специализации могут свободно общаться друг с другом, ходить друг к другу в гости, в общем, жить нормальной ангельской жизнью, то ангелы второй специализации даже не догадываются о своих возможностях во время работы. При этом, как правило, результаты полевых работ оцениваются не так высоко, как теоретические и практические решения, связанные с развитием биологической системы всей планеты в целом.

Совершая круг за кругом возврат в плотные слои материи и делая свою трудную и не всегда благодарную работу, можно очень быстро разочароваться и, как говорят люди, "опустить крылья". Но вы должны понимать, что ваш труд - это миссия которую вы выполняете на благо развития вселенной.

Великая и прекрасная эта миссия, и ни одиночество, ни боль, ни сводящая с ума тоска, которую вам приходится переживать во время работы в полевых условиях, не должны остановить вас на пути прекрасного слу-жения эволюции вселенского разума.

(Из лекции, прочитанной Богом на курсах повышения квалификации для ангелов. Записано по памяти. Сон в ночь с 19-го на 20 мая).

В Москве жарко. Лето ещё не наступило, но жара по-настоящему летняя. Город накаляется быстро, как утюг последней модели. И отутюженные этой жарой горожане передвигаются быстрыми перебежками от одной тени к другой, от одного убежища к другому. Весь день идёт непрестанная борьба со столь долгожданным теплом. И уже ближе к вечеру противоборствующие стороны расходятся по разным углам ринга, давая возможность отдохнуть всем, кто случайно втянут в эту войну. Дома, улицы, деревья - всё остывает и становится как-то мягче, человечнее.

Я не участвую в этой войне. Весь день я, как самый последний дезертир, сижу в офисе и только к вечеру, когда дышать становится легче, выбираюсь на улицу. Сегодня я никуда не спешу, меня никто не ждёт. Я сижу и размышляю о своей любви к далёкой японской женщине. Я хотел по выпендриваться перед самим собой, поразвлечься изощрённостью своего воображения, но человеческая судьба, даже если ты её касаешься со столь далёкого расстояния, как в нашем с ней случае, каким-то необъяснимым образом захватывает тебя и становится твоей судьбой.

Я сижу и размышляю о том, что эта игра не такая уж и безобидная, как может показаться на первый взгляд. А вдруг время не столь однонаправлено в своём движении? Вдруг игра моего воображения заденет какие-нибудь меридианы или параллели времени и её жизнь изменится и мой каприз станет для неё судьбой? Размышления на эту совер-шенно абстрактную и ненаучную тему полностью захватывают меня.

Сегодня день нашей столь долгожданной встречи. За стенами дворца льёт долгий, как взгляд провожающей в дальнюю дорогу матери, дождь. Осень. Темно и сыро. Я иду по комнатам дворца по какому-то незначительному делу и неожиданно встречаюсь с двумя незнакомыми мне дамами. Это они так думают, что мы незнакомы, правда, с одной из дам я действительно незнаком, но другая - это Zoя.

Она стала взрослой, уверенной в себе женщиной. Годы и заботы уже наложили свой отпечаток на её некрасивое, но милое своим внутренним светом лицо. В её глазах уже нет той мечтательности, которая готова была откликаться на любое проявление прекрасного. В них пространство прожитого и пережитого. Мы завели неспешный разговор о жизни и смерти, о бренности сущего - обычная светская беседа. Участвовавшая в разговоре дама, видимо, поняла, что за внешней канвой разговора идёт совсем другая, недоступная для неё беседа между двумя давно и безнадёжно любящими друг друга людьми.

Шум дождя, вплетаясь в ткань разговора, отсек всё ненужное, наносное и укрыл нас от посторонних глаз. Обычная светская беседа. Объяснение в любви, когда не сказано ни одного слова о любви, когда не назначаются встречи и когда только случайность может как-то изменить существующее положение вещей.

Вся наша жизнь - это непрерывная борьба между желанием и возможностью. Людей может связывать любовь, и даже больше чем любовь, но обстоятельства жизни не позволяют проявить на свет это чувство. Мы живём и постоянно твердим себе, что всё правильно и что наши судьбы связаны с судьбами других людей и что мы не должны из-за своей прихоти разрушать жизнь пусть даже безумно любимого тобой человека. И ты прячешь свою любовь на дно самой глубокой пропасти, засыпаешь её терриконами словесного мусора, заливаешь бетоном аргументов. Что остаётся?

Остаётся только взгляд, единственная возможность говорить правду о том, что ты чувствуешь. Ты встречаешься с любимым тобой человеком, говоришь об обычных малозначащих делах, и только глаза могут действительно честно спросить: "Ну как ты?" И так же честно и просто ответить: "Тоскую". И этого достаточно, а всё остальное не в этой жизни, всё остальное потом, тогда, когда мы станем свободными и когда только звёзды будут окружать нас и нежная музыка несущих нас сквозь бесконечность космоса крыльев будет рассказывать нам о нас самих. Потом, не в этой жизни.

Я смотрю в твои глаза, твои серо-голубые глаза. Стоп! У японок не бывает голубых глаз, у них глаза карие, но это сейчас я должен смотреть в карие глаза, а в жизни я бы смотрел и смотрел в бездонные голубые глаза. И пусть время уже наносит тончайшую гравировку морщинок в уголках твоих всегда улыбающихся глаз.

Пусть мы никогда не будем вместе. Но ты есть на этом свете, ты меня любишь, и это самое главное. Может быть, ты прочтёшь когда-нибудь эту книгу и поймёшь, что она - это объяснение тебе в любви. Каждая строчка, каждая буква это рассказ о моей любви к тебе. Все персонажи этой книги - это птицы моих чувств, которых я хочу послать к тебе. Птицы хорошие послы. Они никогда и никому не расскажут нашу тайну. Но они принесут тебе слова, которые я не сказал и которые я говорил в своей душе тысячу раз и ещё тысячи раз буду говорить. Буду говорить столько, сколько смогу. Но сейчас я веду светскую беседу. Я беседую с тобой, хотя прячу тебя за туманом своих фантазий.

Мы говорили о временах года. Zoя выбрала весну, я выбрал зиму, а незнакомая дама осень. Никто никого не пытался убедить, почему одно время года предпочтительнее другого. У каждого были свои причины и аргументы, по-настоящему значимые только для него. Беседа затянулась, и, чтобы соблюсти приличия, мне необходимо было уйти. Встреча, которую ты ждала всю жизнь и которой потом будешь жить все последующие годы. Несколько часов светской ничего не значащей беседы под шум долгого, бесконечно долгого дождя.

Наверное, это был не дождь, это время, став каплями, стучало по крышам. Каждая капля - тысяча лет. Сколько капель упало на землю этой ночью? Сколько времени длилась наша беседа - миллион, сто миллионов лет? Или, может быть, этот дождь - вечность, и теперь наша беседа, слившись с шумом этого дождя, будет всегда звучать одной из его тем, а наши глаза всегда будут говорить правду о нас, о нашей любви?

Может быть, может быть...

За окном ночь, и дневная жара неожиданно сменилась дождём. Весенним, тёплым дождём, который несёт с собой радость и надежду. Я слушаю его музыку и узнаю в ней тему нашей далёкой встречи. Да, дождь не обманул, он сохранил музыку того вечера, тему твоих немного усталых, безнадёжно и преданно любимых мною глаз.

Кто говорит о прошлых днях моих,

Тот ничего о них не знает,

Да слава Богу, пусть себе болтает,

Досужий домысел удел желаний их.

Что мне до этих сплетен и интриг,

Что мне с того, что выдумкам нет счета?

Быть может, это развлечёт кого-то,

Быть может, станет содержаньем книг.

За этой всей сварливой суетой

Укрою, как за утренним туманом,

Любовь мою, ведь ей, как талисманом,

Оберегается путь этой жизни мой.

Нам не дано быть вместе, и надежды

Уже давно покинули меня,

И только искры вечного огня

Наш хрупкий мостик освещают, как и прежде.

А ты уже и по тропинке грёз ко мне не ходишь,

Глаз людских боишься.

В Москве идёт дождь, тёплый весенний дождь.

25 мая

У 20-й главы книги Мишеля Эйкемя Монтеня "Опыты" замечательное название: "О том, что философствовать - это значит умирать". Его рассуждения полностью сосредоточились на той тени, которая постоянно отбрасывает наша жизнь. Но мне хочется переиначить эту фразу. Почему бы не построить её следующим образом, изменив всего лишь одно слово: "О том, что любить - это значит умирать".

Конечно, это может показаться кощунством, как же, ведь любовь это такое светлое, жизнеутверждающее чувство. Любить - это значит жить, радоваться жизни, наслаждаться ею. Но покажите мне хотя бы одного по-настоящему влюблённого человека, который был бы действительно и всецело счастлив. Вот то-то и оно. Мгновения счастья - они так коротки, а что за ними? усталость, ревность, отчуждение, тоска.

Хотя, конечно, бывает такое чудо, когда два человека живут долго и счастливо и им хорошо. Они даже верят, что любят друг друга. Вот только как-то не верится в дозированную любовь. По крайней мере у меня так не получается.

Neque enim est dea nescia nostri Quae dulcem curis miscet amaritiem, - (Ведь я знаком с богиней, которая примешивает сладостную горечь к заботам любви) .. ( лат) Катул.

Катул был с ней знаком, а для меня она, наверное, ближайшая родственница. Всякий раз одно и то же. Бесконечные, непостижимые миражи. Мечешься, ищешь чего-то, а потом опять наступаешь на те же самые грабли. Если бы проходил чемпионат по наступанию на грабли, то я, наверное, был бы абсолютным чемпионом, притом во всех весовых категориях вместе взятых. Видимо, у меня к этому талант.

Такие вот дела.

29 мая

Когда-то я был кокосовым орехом на большой кокосовой пальме. Эта пальма росла на прекрасном острове под жарким тропическим солнцем. Морской ветер нежил меня, пел по вечерам колыбельные песни. Пальма гордилась своими такими спелыми, такими красивыми орехами. Но настал день, и орехи упали на землю. Я лежал на горячем песке и думал о том, как было бы хорошо, если бы сейчас набежала морская волна, подхватила меня и унесла в далёкие страны к неведомым островам.

Я совсем не думал о том, чтобы остться на своём острове рядом с пальмой, которая меня вырастила. Я рвался вдаль к неведомому, прекрасному и загадочному.

И судьба услышала меня. Большая океанская волна накатилась на берег, положила меня в подол своей юбки и понесла в неведомую даль. Как я был счастлив в этот момент. Свершилось, моя мечта стала явью. Но то, что так заманчиво в мечтах, совсем не так великолепно в реальности. Много дней и ночей носили меня волны. И мне до такой степени это осточертело, что я вновь стал молить бога всех кокосовых пальм и орехов, чтобы меня прибило к какому-нибудь острову и где бы я мог пустить корни и стать большим и красивым деревом. Видимо, я хорошо молился, и бог услышал меня. И вот я расту на небольшом островке, среди океана и.......

Из этого могла бы получиться сказка или легенда, вот только с островком у меня незадача, не получилось. Прирасти-то душой к островку наших отношений я прирос, да только теперь придётся вырывать всё с корнем. Больно это, очень больно. Но что поделаешь. так уж, видимо, вышло, не сошлось, не сложилось и теперь передо мной стоит трудная и весьма утомительная задача. Я должен научиться жить без тебя.

На первый взгляд это может показаться достаточно простым делом. Казалось бы, чего тут особенно сложного - ну, встречались, общались, а теперь решили расстаться. Обычные дела, и совершенно незачем делать из этого трагедию. В сущности, никто и не собирается устраивать из всего этого трагедию, да и глупо превращать совершенно заурядную любовную историю в трагедию. Нужно только научиться жить без тебя, и всё встанет на свои места. Сам процесс обучения "жить без тебя", конечно, потребует времени, но, как и всякий навык, он приходит не просто так, необходимы определённые упражнения, ещё лучше - систематические тренировки. И я тренируюсь практически всё время в этом новом для меня искусстве, искусстве "жить без тебя".

Первым делом, когда я просыпаюсь, то говорю себе, что сегодня я не буду думать о тебе, - это первый комплекс упражнений, который так и называется "не думать о тебе утром". Он занимает у меня минут пять, не более. Потом я встаю, умываюсь, одеваюсь и всё это время также не думаю о тебе. Потом иду на автобусную остановку и сажусь в маршрутку. Пока я стою на остановке, выполняю упражнение "не думать о тебе на автобусной остановке". Иногда мне удаётся сделать это упражнение очень хорошо. Оно мне удаётся потому, что у меня появляется невольная помощница, и я увлекаюсь её глазами, или ногами, или фигурой. Всякий раз по-разному.

Когда я еду в маршрутке, упражнение "не думать о тебе в маршрутке", как правило, получается плохо. Почему не знаю. Наверное, необходимо как-то изменить методику тренировок или использовать какой-нибудь специальный снаряд, например, книгу. Нужно будет завтра обязательно попробо-вать. Я приезжаю на работу и начинаю выполнять упражнение "не думать о тебе во вре-мя работы". Это упражнение удаётся мне довольно хорошо. Наверное, высокая интенсивность его выполнения способствует этому. Но и здесь тоже не обходится без проблем. Иногда срывы бывают очень серьёзными, и я звоню тебе на работу, чтобы узнать, как у тебя дела. Или ещё того хуже, придумываю какое-нибудь дело, по которому мне с тобой надо посоветоваться. Но после подобных досадных срывов я опять возвращаюсь к своим тренировкам и вновь пытаюсь овладеть искусством "жить без тебя".

Когда рабочий день окончен, я возвращаюсь домой, но вечерние тренировки проходят из рук вон плохо. Наверное, усталость, которая накапливается за день, даёт о себе знать. Но совсем плохо дела обстоят тогда, когда я ложусь спать. Тут уж действительно нужно что-то делать.

А на следующее утро я опять делаю комплекс упражнений под названием, "не думать о тебе утром", и всё повторяется снова. Видимо, понадобится много времени, прежде чем я смогу освоить это искусство, намного больше, чем я предполагал. Но ничего, научусь, как-нибудь научусь.

5 июня

Интересно было бы знать мнение парижского кутюрье Луи Феро по поводу моей новой картины. У него такое характерное лицо, что я не смог устоять, чтобы не использовать его в качестве модели. Но рядом с такой нимфеткой любой мужчина почувствует себя молодым. Поэтому я думаю, ему бы понравилась моя картина.

И в этом кратком миге белой неги,

Где жизнь и смерть сливаются в одном,

Цветы горят в ласкающем их снеге,

А снег сгорает, зацелованный теплом.

Как же мне назвать эту картину? Ну, предположим "Весенний снегопад", или "Майский снег", или ещё как-нибудь. Ладно, там видно будет.

6 июня

В Москве жирной, беспардонной девкой разлеглось лето. Она капризна и вальяжна. Она пахнет потом и выхлопами автомобилей. Улицы города посыпаны пылью, как пудрой. Слой этого грима растёт прямо на глазах и превращается в маску, уродливую и отталкивающую. Из всех желаний всё более властным становится желание сбежать в Антарктиду к белым медведям и пингвинам, найти себе там льдину поудобнее, а ещё лучше айсберг и со всей дури закатить этим айсбергом по этой пыльной и одуревшей от жары девице.

Прислонить к её потной спине этот кусок льда, чтобы она завизжала и запрыгала от его прикосновения. Но Антарктида слишком далеко, и до того лень куда-нибудь тащиться, что невольно начинаешь смиряться с этой пылью и духотой. Остаётся одно: с каким-то религиозным чувством ждать чуда вечерней прохлады. Но, как и всякое чудо, оно происходит не так часто. И вечер, обманув ожидания, гримасничает и подмигивает огнями рекламы, натягивая на себя костюмчик ночи.

Я уже достаточно преуспел в своих упражнениях в искусстве "жить без тебя". Сегодня я иду с новой подружкой вечером в бар. Мы назначили встречу где-то в половине одиннадцатого. Вечер оказался благосклонен к моему рандеву и бросил милостыню из нескольких порывов прохладного ветра. Город медленно погружается в ночь, как в прохладную ванну.

Едва заметил, что стемнело

-Уже рассвет.

Восток алеет,

И в голосе кукушки сожаленье,

Что ночь так коротка. (Неизвестный японский поэт 900 год н.э.)

Московская летняя ночь,

Прозрачна, тепла, напряжённа,

Минуты уносятся прочь,

Теряются в свете неона.

Я буду сегодня гулять,

Я буду роскошным и щедрым.

Я буду тебя целовать

В кислотном угаре ущербном.

Мы свалим в какой-нибудь клуб,

И там оторвёмся по полной.

Помаду сожжёт с твоих губ

С текилой коктейль электронный.

Диджеевских миксов игру,

Как пену от пива сдувая,

Дрейфуем с тобою к утру.

Давай, зажигай, дорогая.

Едва заметил, что стемнело

-Уже рассвет. Ночь коротка.

Утро, мы расстались. Я снова думаю о тебе и только о тебе. Вот привязалась...........

15 июня

Неожиданно жара последних дней сменилась прозрачной акварельной хмуростью. Набежали серые облака, и украдкой идёт мелкий, почти осенний дождь. Этот дождь смыл ужасный грим пыли, которым Москва покрыла своё лицо за последние удушливые дни, и она стала вдруг такой домашней и простой. Мы сидим на кухне Замоскворечья и пьём "беленькую". Я рассказываю ей о своих переживаниях, о своих проблемах, а она смотрит на меня понимающе, и не перебивая, внимательно слушает.

Иногда она глубоко сочувственно вздыхает, мы наливаем водочки и пьем за всё хорошее. Видимо, от выпитого и от сопереживания моим проблемам она вдруг расчувствовалась и всплакнула мелким дождиком. Всплакнула искренне, по-бабьи, пожалев меня, горемычного. Какая же она хорошая, моя Москва. Не мы такие, жизнь такая.

Что поделаешь, если ей приходится носить маску деловитости, "кидать понты" золотом кремлёвских куполов, изображать суперсовременность архитектурными новоделами, влачить сермяжную унылость окраин и ещё много, много чего. Как-никак - столица. Но когда вот, так, по-русски, на кухне, можно с ней сесть и поговорить по душам, что может быть роднее и любимее этого города? Где я ещё смогу чувствовать себя по-настоящему дома? Где?

20 июня

Мы столкнулись в метро. Москва - маленький город, и здесь нельзя по-настоящему укрыться. Раньше ли, позже ты всё равно встретишься с человеком, с которым был знаком. А в нашем случае какая-то сила просто специально подводит нас друг к другу. Видимо, не всё ещё отыграла судьба в этой пьесе. Видимо, тема наших отношений имеет какую-то дополнительную возможность для дальнейшей аранжировки этим настырным композитором по имени судьба.

У меня было время, и я предложил проводить тебя до работы. Ты согласилась. Мы шли по улицам и говорили об обычных, банальных вещах. Мы говорили о погоде, о проблемах на работе, о здоровье родных. Обычная беседа двух давно знакомых людей. Мы шли долго, куда, не знаю. Я думал, что это какая-то другая дорога к твоей работе, а ты просто доверилась мне. Ты практически отдалась мне в эти минуты. Я мог бы увести тебя на край света, и ты бы не заметила этого. Как я жалел потом, что не сделал этого. Может быть, тогда бы мы всегда были вместе.

Ты шла и шла, погрузившись в тепло моих таких обыденных слов. Наверное, это был самый удивительный момент наших отношений. Мы были совершенно одни в этом огромном городе. Вокруг нас были люди, но мы не видели их. Дневная суета исчезла, став тенями кинематографа. Эти тени пробегали мимо нас, через нас, но они были настолько нематериальны, что мы их не чувствовали. Мир раздвоился и перестал быть реальным. Реальными были только мы, а всё остальное превратилось в тень от проектора. Мы шли в неведомом направлении и беседовали.

Эта прогулка - пожалуй, именно тогда ты объяснилась мне в любви, в той любви, в которой боишься признаться и в которой никогда не признаешься, даже самой себе. Я знаю, что никогда не смогу тебя понять, и уже прекратил попытки сделать это.

Я оставил за собой только одну возможность, возможность чувствовать. И сегодня я почувствовал твою любовь. Ты неожиданно для себя открылась, открылась настолько, что я увидел всю глубину твоей привязанности ко мне. Как же всё это сложно, боже мой, боже мой. Я продолжаю верить, что всё ещё можно вернуть.

Почему я это делаю? Не знаю.

23 июня

Когда ты становишься ангелом, то поначалу это так сильно преображает тебя. Ты обретаешь такую силу и такую мощь, о которой даже не мечтал за все предыдущие тысячелетия своей жизни. Одного импульса твоей мысли достаточно, чтобы содрогались миры, рушились цивилизации. Но обретение такой мощи не делает тебя счастливее. Самое удивительное, что, становясь ангелом, ты продолжаешь оставаться человеком. И всё, что когда-то было свойственно тебе как человеку, всё это остаётся с тобой. Конечно, ты иначе воспринимаешь мир, ты совершенно по-другому относишься ко многим вещам, но такие непонятные загадки вселенной, как любовь, надежда, искренность, по-прежнему остаются до конца неразгаданными.

Но самая неразрешимая загадка - это тоска. Она не только не убывает, но возрастает и превращается в импульс, который заставляет двигаться планеты.

Тоска, порождённая одиночеством.

Чем большую силу ты обретаешь, тем больше одиночество становится для тебя естественным состоянием. Власть всегда подразумевает одиночество. Каким же должно быть одиночество бога и сколь сильной должна быть его любовь, чтобы она могла преодолеть это одиночество, эту тоску.

(Из дневника начинающего ангела).

14 июля

Из всех чувств, которые владеют человеком, самые сильные - это страх и любовь. По сути, это два полюса одной проблемы, которая представляет собой извечную дихотомию между хаосом и организованностью пространства. При этом, из-за того что эти чувства неразделимы как таковые, дать чёткое определение тому, что есть положительное, а что есть отрицательное в этом противоречии, в конечном итоге невозможно. Бытовая традиция придаёт страху, как правило, отрицательный характер, тогда как любовь - абсолютно положительное чувство.

Но подобный однозначный подход в условиях, когда человек переживает сильные духовные потрясения, невозможен. Происходит постоянное замещение одного чувства другим. Чувство любви наполняется страхом потерять любимого человека, потом сменяется любовью к самому себе, потом страхом остаться одному, потом любовью к тому, что вас связывает, потом страхом перед тем, как это будет выглядеть в глазах окружающих. Потом опять просто любовью, страх остаться одному и т.д.

И так можно вращаться в этом водовороте до бесконечности, что многие и делают с превеликим удовольствием, называя это жизнью и сложными человеческими отноше-ниями. Но на каком-то участке этой ленты Мебиуса возможен срыв, и человек уже по-настоящему оказывается пред выбором либо подчиниться своему страху, либо преодолеть его и обрести понимание того, что же есть любовь.

Подобные чувства столь глубоки и субъективны, что, несмотря на то что Дзен буддизм уже на протяжении стольких столетий практикует этот прорыв в сознании как религиозную духовную практику, точного описания этому так никто и не дал.

Но самое поразительное, что, когда к тебе это приходит, ты вдруг понимаешь, что пережил нечто такое, что действительно является самым важным и глубоким переживанием в твоей жизни. И этот прорыв в твоём сознании - это не мистическая галлюцинация, которой ты можешь наслаждаться во время медитации, нет, это совершенно другое. Это изменение системы координат отношения к миру. Изменение расположения мира по отношению к тебе, а тебя по отношению к вселенной и богу.

И это чувство действительно может прийти к тебе в самый неожиданный момент. В Дзен-буддизме практикуется методика, при которой, для того чтобы подвести ученика к возможности обретения подобного эмоционально-чувственного опыта, ему задаётся неразрешимая загадка, коан, над которой он может думать бесконечно и которую до конца разгадать невозможно, так как она абсурдна по своему содержанию. Таким образом, хаос страха и непонимания, абсолютный в своей абсурдности, становится опорой в прорыве к пониманию гармонии любви.

Не знаю, как это произошло и почему это произошло именно со мной, но я, видимо, невольно оказался в такой же ситуации, как неофит дзен-буддизма. Я блуждал и блуждал по лабиринту непонимания того, почему между нами всё больше и больше разрастается пропасть отчуждения. Я чувствовал, что причины не имеют эмоционального характера, что ты по-прежнему испытываешь ко мне привязанность, но эта привязанность из знака плюс превратилась в минус. То, что раньше влекло нас друг к другу, теперь отталкивает со всё нарастающей неизбежностью. Вся моя душа устремилась в сторону понимания этого противоречия. Жизнь превратилась в неразрешимую формулу коана. Я с нарастающей силой пытался постичь эту тайну.

Почему? Почему? И это была уже не боль, это был сгусток боли, который превращался в чёрную дыру из которой уже не мог вырваться ни один фотон света. Время, пространство, моя душа неудержимо сжимались до микроскопических размеров, и, видимо, законы космоса аналогичны законам человеческой души. Как чёрные дыры во вселенной выбрасывают из себя огромные потоки энергии - только они не видны человеческому глазу, потому что это другая система координат, это другая реальность - так и человеческая душа, доведённая неразрешимостью эмоцио-нального напряжения, переходит на другой план бытия и взрывается потоком неведомой до этого энергии.

Я еду в метро. Духота, люди, уставшие к концу рабочего дня, похожи на варёные пельмени. Им тесно в этом пространстве вагона, так похожего на кастрюлю, и они готовы, чтобы их съели, лишь бы скорее вырваться из этой духоты и давки.

Последние несколько недель моё сознание застыло в каком-то монотонном, однообразном движении. Я подхожу к пропасти разрыва наших отношений и, постояв какое-то время на её краю, ужаснувшись её бездонности, отхожу, но отхожу недалеко. Останавливаюсь и вновь возвращаюсь к этой бездне. Я пытаюсь отойти как можно дальше от этого манящего меня своей жуткой неизбежностью края. Я выбираю самые дальние и непроходимые тропы, но всякий раз вновь оказываюсь у этого разлома. Я безмерно устал, весь измучен и истерзан этим бесконечным кружением.

Я совершаю одну попытку за другой, но это действо повторяется вновь и вновь по всё очевиднее сокращающейся траектории. Моё духовное пространство съёживается, становится маленьким, почти микроскопическим, и я не могу уже в нём двигаться, не могу дышать. Как египетская мумия, я стою на краю пропасти, обмотанный с головы до ног своими страхами и непониманием того, что происходит, и нужен только лёгкий порыв ветра, для того чтобы ринуться вниз. И вдруг всё меняется, путы спадают, и поток света охватывает меня, накрывает, как морская волна, и движется, движется весенним половодьем, снося все преграды и увлекая за собой всю грязь, которую я копил в себе последние недели. Поток набирает силу.

Я оглядываюсь по сторонам. Неужели никто не замечает, что со мной происходит, неужели такое событие так и останется незаметным ни для кого из окружающих? Но люди вокруг меня всё так же похожи на пельмени, которые варятся в кастрюле вагона метро. Их глаза усталы и пусты, их лица вялы и унылы. И в этом унынии сквозь меня идёт волна света, поток света, океан света. Я чувствую, что сливаюсь с ним, становлюсь его частью. Чувствую, что могу им управлять.

Это открытие совершенно меня обескураживает. Мне всегда представлялось, что если вдруг меня, когда и наполнит какое-нибудь подобное сияние - об этом я читал в книжках - то буду не более чем ёмкостью, которую почему-то решили наполнить. Но то, что я сам могу не только наполнять эту ёмкость, но и способен управлять этим потоком света, это было просто непостижимо, но я это чувствовал, я осознавал, что имею власть над этим светом.

Вся эта буря чувств, захлестнувшая меня, продолжалась, наверное, не более чем несколько секунд, скорее даже мгновений. Но столь сильным оказался этот взрыв, что я чувствовал, что ландшафт моей души меняется. Там, где раньше были холодные и неприступные горы, цвели равнины, а где были болота сомнений и страхов, шумели леса, наполненные пением птиц, насквозь пронизанные солнечным светом. Что это было, не могу сказать, я могу только догадываться. Но то, что я пережил, было столь прекрасно и замечательно, что вся боль, все страдания, которые я перенёс за последнее время, стали для меня великим даром, и ты, которая заставила меня страдать, как я тебе благодарен за восторг этих нескольких мгновений, пережитых мною в метро, вечером летнего дня, когда духота и усталость варили свой суп из пельменей человеческих тел.

10 июля

"В собственность жизнь никому не даётся, а только на время".

Лукреций.

"Я всю жизнь готовилась жить, так и жизнь прошла".

Соседка баба Аня.

Хочется, что-нибудь написать по поводу этих двух цитат, да вот только стоит ли это делать. Глубже и откровеннее сказать о жизни, о судьбе, чем моя соседка, вряд ли скажешь. Такое не выдумаешь, это с тобой должно произойти. Вот только как сложно принять такую жизнь, а ведь придётся.

12 июля

Почему общество так безразлично к судьбе художника? Почему он становится по-настоящему интересен и значим для людей, как правило, после его смерти?

Именно тогда, когда он замолчал и уже не может ничего сказать, его образ неожиданно наполняется совершенно новым содержанием. Я не говорю о тех деятелях от искусства, которые могут себя подать, которые знают, кого и как ублажить. Нет, я говорю о тех, которые не желают быть только ремесленниками, но и пытаются думать. Как их немного среди этой толпы жаждущих славы и как часто они растворяются, так и не сумев донести до людей то, с чем и ради чего пришли в этот мир.

Но быть художником и стать художником - не одно и то же. Ничто так не обманывает, как ощущение своей исключительности. Ничто так не манит, как жажда славы, и достаточно только один раз употребить этот наркотик, и ты всегда будешь по нему тосковать, и вся твоя жизнь будет одной большой ломкой. Сколько их таких великих и несостоявшихся гоняется за этим миражом, их жизнь - как морская волна, которая разбивается о скалы повседневности, оставляя привкус соли на губах. Это вкус пота, вкус крови, вкус слез отчаяния. Миражи, миражи, миражи.

14 июля

Моя внутренняя жизнь начинает приобретать некоторое равновесие. Бесконечный монолог, который я непрерывно вёл с тобой, и который иногда выплескивался на страницы этого дневника, начинает прерываться, и уже другие сюжеты привлекают моё внимание. Ритм замедляется, и бурное адажио, превращается в анданте. На долго ли?

Все эти неприятности на работе, я сбежал от них в зоопарк. Да, именно сбежал, и лучшего места для побега оказалось и не нужно было искать. Прежде всего меня поразил тот контраст, который я ощутил, оказавшись в зоопарке. Вокруг Москва, бегущая, спешащая, не в меру деловая, а здесь те же люди, которые только что неслись как угорелые, превращаются в курортников. Они уже никуда не спешат, они становятся размеренными и спокойными, их движения ленивы и грациозны. Эта прогулка кроме своих ритмических откровений порадовала меня и ещё одним маленьким сюрпризом.

Это произошло у вольера с орангутангом, точнее в вольере были самка и детёныш. Представьте себе сцену: шустрый детёныш орангутанга носится по вольеру и развлекает своей суетой публику. Над всем этим весельем на скале высится мама-орангутанг. Она неподвижна, как скала, её лицо, всё-таки лицо, а не морда, неподвижно и сосредоточено на каких-то своих глубинных проблемах, и она совсем не реагирует на возню своего детёныша. Она неподвижна и величественна, как статуя Будды. И вдруг её рука откидывается, и в ней оказывается пустая бутылка из-под кока-колы.

Это движение животного было похоже на откровение философа. Только что она постигала какой-то великий предмет, который казался недоступен простому сознанию обывателя, и вот чудо постижения произошло. И что же - этот предмет оказался пустой бутылкой. Не так ли и наша жизнь с нашим стремлением постигнуть её? Мы напрягаем душу, чего-то ищем, чего-то пытаемся понять, а в результате эти вечные ценности не более чем пустая пластиковая бутылка из-под кока-колы. Вряд ли можно сказать о глупости всего сущего более ёмко, чем это сделала мама детёныша орангутанга.

Жаль, что я не могу присваивать нобелевские премии, я бы ей присвоил все премии в области философии намного лет вперёд, так как превзойти её в глубине понимания суетности этого мира невозможно. А она ничего бы смотрелась в профессорской мантии и шапочке. Вполне.

17 июля

Я сплю и вижу сон. Я знаю, что я сплю, и знаю, что это сон. В этом сне я вижу тебя. Мне не видно твоего лица, но я понимаю, что от тебя исходит чувство безразличия и усталости. На тебе серый костюм. Рядом с тобой стоят дети. Сначала они были рядом со мной, но потом они побежали к тебе и уткнулись в подол твоей юбки. Девочка, ей лет десять, она стоит ко мне спиной, её лица не видно, и мальчик, он весь живой и вёрткий. Малыш спрятался и выглядывает из-за тебя. Ты пытаешься обнять их, они прильнули к тебе, ища защиты.

Это наши дети, наши нерождённые дети. Они никогда не родятся, и они знают, что они никогда не родятся. Мальчик смотрит в мои глаза и в его взгляде вопрос: "Почему ты так поступаешь с нами"? Он спрашивает меня, но что я могу ему ответить. У меня нет слов, моё горло сдавила несправедливость, которая звучит в его вопросе. Почему виноват я? Это она, ваша несостоявшаяся мамаша, делает всё возможное и невозможное, чтобы разрушить наши отношения, это она с маниакальным упорством стремится к тому, чтобы вы не родились. И вы, ещё не родившиеся, уже на её стороне, вы её защищаете, обвиняете меня в том, в чём я совсем не виноват. Это какая-то безмерная, вселенская несправедливость.

Я пытаюсь вырваться из сети этой несправедливости, рассыпаться на фотоны и разлететься по всей вселенной, чтобы заполнить собой пустоту этой несправедливости. Но ты, мой дорогой нерождённый сынок, ты, как гарпун, всадил в меня свой вопрос и не даёшь мне возможности, что-либо сделать.

Вы объединились против меня и стоите холодные, осуждающие и неприступные, как египетская пирамида и твои руки, обнимающие детей - грани этой пирамиды. Силы оставляют меня. У меня нет сил больше бороться с вами, и я чувствую, как горячая дорожка ползёт по моей щеке. Я сплю, я знаю, что я сплю. Мужские слезы, слезы бессилия, слезы, за которые женщины презирают мужчин, и эта рана разрастается на моей щеке.

Нет, не могу больше, прочь из этого тела. Надо вырваться и пройтись хотя бы на край этой галактики. К чёрту, к дьявола всех этих людей с сознательным, надсознательным, подсознательным, бессознательным, с их табу и сублимациями, с их иллюзиями и аллюзиями. И занесло же меня в эту дыру. Как же, хотелось выяснить, что же так все расхваливают и чем же это все так восхищаются. А вышло так, что погряз и запутался в тине человеческих эмоций. Нет, надо развеяться.

Я расправил крылья оплечий, энергия вливалась в них мощным потоком, и в этот момент меня кто-то окликнул. Я обернулся, передо мной стоял хозяин этой планеты. Я его сразу узнал, да и сложно было не узнать - его портрет красовался на всех досках почёта в этой вселенной. Он был не просто популярен, он был знаменит.

- Здравствуйте, - сказал он, - как вам нравится моя работа?

-Удачная работа, - ответил я, - ничего не скажешь, впечатляет.

- Да, неплохо получилось.

Но в его голосе не было гордости, в его голосе был сарказм грустной усталости. И этого ангела превозносила вся вселенная, это его носят на руках, это его имя с придыханием и восторгом произносят профессора, когда начинают читать первокурсникам вводные лекции по культивированию сознания. Это он признанный гений, и именно ему пророчат место бога во вновь образуемой вселенной. Этому разбитому субъекту, с тусклым и усталым взглядом.

- Так вы говорите, вам понравилось? Вы извините меня, но я с первой минуты наблюдал за вами. Мой мир посещают очень редко. Сложившееся мнение об удачности моей работы привело к тому, что критики боятся писать обо мне, боятся оказаться некомпетентными и сесть в лужу, а потому меня просто игнорируют. Хотите коньяку? Теперь вы знаете, что это такое.

Мы расположились в удобных креслах, на столе два бокала и бутылка "Hennessy".

Он разлил коньяк и без тоста один выпил.

- Так о чём это я, ах да, вы мне так и не сказали своего мнения о моей работе, хотя можете и не говорить, и так всё ясно. Когда-то они называли меня "Люцифером" - несущим свет, я дал им самое большое богатство, которое есть во вселенной, я дал им свободу выбора, они вкусили с древа познания. Я сделал их чувства автономными и независимыми от внешнего управления, хотел сделать их свободными. Но, как вы видите, из этого получилось мало хорошего. Они считают, что я вмешиваюсь в их жизнь, что за всеми несчастьями, которые с ними случаются, стою я со своими кознями.

Глупые, я давно уже от всего устранился, и они делают только то, что хотят. Сами приводят к власти подонков, и эти подонки потом насилуют и убивают их. Сами строят атомные электростанции, а потом устраивают на них аварии. Но они всё пытаются разглядеть мои козни в своих собственных делах. Глупые люди. - Он замолчал. Потом, несколько оживившись, произнёс: -У меня будет к вам просьба. Не рассказывайте, пожалуйста, обо всём увиденном нашим коллегам. У меня ещё есть время до момента окончательной сдачи проекта на суд высшей комиссии. Может быть, мои подопечные дойдут до состояния такой глупости, что, в конце концов, уничтожат сами себя. В прошедшем XX веке они чуть было уже этого не сделали. И тогда это будет только неудачная работа, а не афера, раздутая журналистами и подхалимами. Я думаю, это не такая уж большая услуга?

Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах щенячью тоску и усталость разочарованного человека, нет не ангела, ангелы не разочаровываются ни в чём и никогда. Ангелы живут вечно, и у них всегда есть время, чтобы начать всё сначала. В глазах же хозяина этой планеты была человеческая тоска. Он перестал быть ангелом, он стал человеком.

Я ничего ему не ответил, да, видимо, он и не ждал от меня ответа. Я расправил крылья и устремился к звёздам. Мне хотелось погреться в их тепле, хотелось хоть немного прийти в себя. Я выбрал огромную голубую звезду и удобно устроился в её гравитационном поле. Мы медленно плыли в пространстве по её орбите и энергия звезды проникала в меня, отогревая те участки моей души, которые побил мороз земных переживаний. Я плыл в мягкой податливости космоса и чувствовал, как горячая дорожка на моей щеке высыхает, душа успокаивается и я засыпаю, засыпаю во сне и буду спать, спать сном ангела.

1 августа

Начал писать картину. На этой картине парящие чайки и девушка. Работа идёт трудно и непредсказуемо. Я чувствую, что делаю что-то не так. Картина сопротивляется мне. Она настаивает на том, что мои желания создать некую лёгкую аллегорию невыполнимы. Я интуитивно чувствую, что эта картина часть всего того, что происходит со мной. Я ещё не нашёл слов, которые смогли бы это выразить, но краски уже появились и они диктуют свои правила. Я пытаюсь сопротивляться, но это плохо получается. Я проигрываю в этой борьбе. А может быть всё наоборот. Может быть, это моё поражение и является настоящей победой?

Кто его знает.

Скорее всего, картина, которую над которой я работаю будет слишком проста, но я не боюсь этого, я хочу быть искренним, и если покажусь кому-то банальным, то что с того. Человечество слишком увлеклось различными теориями, всевозможнымиизмами и за всей этой казуистикой потеряло то, что оканчивается на -ость: искренность, открытость, доверчивость, сердечность, нежность, верность, человечность, в конце концов. Слово "банальность" тоже оканчивается на -ость. Все эти алхимики от искусства с таким усердием создают клетку из различных измов, пытаясь заточить в ней этих птиц, так старательно пытаются повесить на эту клетку замок под названием "банальность". Разве можно заточить в клетке весенний ветер, разве можно это сделать?

3 августа

"Страстный человек обязательно любит женщин, но любитель женщин - не обязательно страстный человек. У красивой женщины обязательно несчастливая судьба, но женщина, у которой много несчастий в жизни, не обязательно красива. Талантливый поэт обязательно любит вино, но любитель выпить не обязательно талантливый поэт" (Чжан Чао).

Насчёт страстного человека я с ним согласен. Насчёт красивой женщины - это женщинам виднее, а вот с вином тут у меня неувязка. Пора становиться пьяницей, а то как-то и на поэта не похож. Непорядок.

6 августа

Какой же ты удивительный человек, мой цветок валерьяны. События внешней жизни практически не затрагивают страниц твоего дневника. Только когда твоя душа испытывает сильное эмоциональное напряжение, только тогда кисть откликается и фиксирует это изящными иероглифами.

Ты вышла замуж. У тебя растут дети. Вы с мужем очень гордитесь своим первенцем. Он такой же статный и красивый, как и его отец. Но в твоём дневнике об этом говорится вскользь, незаметно. И это не потому, что ты безразлична к мужу и детям. Нет, совсем наоборот.

Просто счастье переживается, как правило, как-то естественно и когда ты счастлив, то редко стремишься его запечатлеть. Ты просто живёшь и наслаждаешься жизнью. Но, несмотря на изменение твоего положения, наши отношения совсем не изменились. Да и почему они должны были измениться? Подлинная любовь, она целомудренна, она не содержит в себе самости. И если человек, которого ты любишь, счастлив, то его счастье становится твоим счастьем тоже. Ты счастлива, и мне отрадно сознавать и сопереживать с тобой твоё счастье.

Забавный случай произошёл совсем недавно в твоей жизни. Во время поездки на празднования по случаю вступления на престол нового императора тебе пришлось остановиться в скромной хижине. Обстановка была на редкость убогой. Можно сказать нищенской. Кроме того, всю ночь хозяева бодрствовали и что-то делали во дворе, не давая спокойно спать.

Утром же, когда ты решила узнать, в чём была причина беспокойства, выяснилось, что они очень волновались, как бы постояльцы не унесли единственное их богатство - котёл для варки риса. Было смешно и обидно. Как порой различен масштаб восприятия у людей. Для кого-то целые страны - малозначащие детали в большой игре, а для кого-то котёл для варки риса - единственное по-настоящему важное достояние, ради которого можно не спать всю ночь и сторожить от совершенно иллюзорных посягательств. Вот уж действительно каждому - своё.

10 августа

Как хорошо быть одному. Как хорошо никуда не спешить, когда тебя никто ни ждёт, и никто от тебя ничего не хочет. Одиночество это очень сильное лекарство. Оно как наркотик. Это лекарство может вылечить человека от любого душевного недуга, но может и разрушить его, сломать и уничтожить. Моё одиночество меня лечит. Мне хорошо с моим одиночеством. Оно похоже на шёлк, прохладное и нежное.

Я закутался в одежды из этого шёлка и иду по пустыне последних дней. Внешние обстоятельства жизни проходят сами по себе и не затрагивают мою внутреннюю жизнь. Там, во внешнем мире, у меня много проблем. У меня успехи и неудачи, лёгкие интрижки и большие интриги, безобидный флирт и пр., пр. Но это только миражи, которые колышутся призрачным маревом в пустыне моего одиночества.

Я вижу их, но они никоим образом не влияют на меня. Куда я иду, к какой неведомой цели гонит меня жаркий ветер пустыни, играя с полами моей одежды? Но какая разница куда идти, иногда само движение является целью и смыслом. Сейчас я нахожусь именно в такой ситуации. Мне просто необходимо идти, и пусть окружающий меня ландшафт безжизнен и уныл, пусть на моей дороге не встречается ничего кроме обожженных солнцем камней, мне хорошо. И это остервенело палящее солнце, не иссушает меня, а даёт возможность жить, оставаясь на самой грани этой жизни.

Я выхожу на улицу, делаю себе очередную инъекцию одиночества и погружаюсь всеми оттенками жизни, всеми нюансами эмоциональных состояний, но это только ми-ражи, миражи моей обыденной жизни, а реальность - реален только шёлк, в который я закутал своё сердце, реальна только нежная прохлада моего одиночества, и я пью её маленькими глотками, сидя в каком-нибудь уличном кафе, наблюдая за пёстрой круговертью вечерней Москвы. Много ли надо путнику, идущему по безжизненной пустыне? Немного прохладной воды, совсем немного.

16 августа

Ты опять неожиданно появилась. Появилась из ниоткуда. Твой бодрый азартный голос вновь плещется утренним прибоем в телефонной трубке. Но я знаю, ты пришла не просто так, тебе что-то нужно. Наверное, у книжки комиксов, которую мы начали рисовать с того приснопамятного объяснения в любви, не хватает обложки и тебе необходимо сделать её. Хочется ещё раз убедиться в своей женской неотразимости, и ты ожидаешь, что я, как собачонка, брошусь к твоим ногам сразу же, как только поманишь.

Как же, разбежался. Нет, я буду другим, я буду осторожным и не дам себя в обиду. Господи, о чём это я. Ведь я так верил в то, что произойдёт чудо и ты вернёшься, и чудо произошло, а вместо этого я изливаю желчь, как старый брюзга. Господи, прости меня за мою глупость, прости за сомнения, которыми я пытаюсь укрыться от тех слепящих солнечных лучей, которые вновь ворвались в мою жизнь. Господи!

20 августа

Что я знаю о любви - всё. Что я знаю о любви - ничего. Поразительно, но ни в том, ни в другом случае я не солгал. Только такой предмет, как любовь, может быть одновременно и вопросом и ответом.

21 августа

Меня опять начинает затягивать этот смерч. Ещё совсем недавно казалось, что месяцы, которые я так упорно пытался научиться жить без тебя, прошли не напрасно. Я полагал, что сумел заглушить чувства, которые к тебе испытывал. Но мне это только казалось. Ты пришла и лёгким дуновением разрушила все те бастионы, которые я воздвигал в своей душе с таким старанием и тщательностью.

Моя крепость разлетелась в пух и прах, превратилась в облако бабочек, которых подхватил ветер и унёс в неведомую даль. Опять это ощущение падения. Оно пугает меня, но боже мой, какое это счастье.

23 августа

Наверное, невозможно дважды войти в одну и ту же реку. Я пытаюсь это сделать, но вода жизни, которая омывает меня, не становится водой Ганга и не приносит мне очищения и облегчения. Плохой из меня получается паломник. Я пытаюсь молиться священной богине, которая вернула мне тебя, но эта молитва сбивчивая и похожа на то, как будто я бреду по каменистой дороге и всё время спотыкаюсь.

Мне хочется верить, что в жизни возможно чудо, но неуничтожимый червь сомнения гложет и отравляет то ощущение счастья, которое ко мне вернулось.

Нет, ты уже не та, которой была полгода назад. В тебе так много наигранного и артистического, и теперь я стал зрителем на спектакле, который ты ставишь. Вот только ..........

26 августа

Я жду. Я жду, что произойдёт дальше. Я очень старательно играю роль влюблённого, эта роль у меня всегда хорошо получалась. Ты так же старательно и даже с какой-то тщательностью ведёшь свою партию. Но в этой мелодии первых сентябрьских дней нет уже той лёгкости и той прозрачности, которая бывает, когда всё вокруг наполнено весной и восторгом обретения.

Нет, это действительно осенняя мелодия. Она яркая, как осеняя листва, она наполнена солнцем, но это солнце осени, его лучи целуют нежно и ласково, но это не поцелуи встречи, а поцелуи прощания. Природа прощается с теплом и с радостью жизни, природа готовится заснуть, укрывшись саваном зимы. И этот холод, который вплетается в порывы ветра, пронизывает меня и заставляет готовиться к чему-то неотвратимому и неизбежному, неизбежному, как приход зимы.

9 сентября

Ты позвонила мне на работу и предложила встретиться. Мы решили зайти в бар. В зале никого нет, только официантка и бармен о чём-то лениво разговаривают у барной стойки. Тихо и пусто, как в могильном склепе. Мы заняли столик в углу. Ты заказала мартини, я черный кофе. Мы разговариваем, если это, конечно, можно назвать разговором.

Но нет, я начинаю понимать, что это не разговор, это поединок. Ты позвала меня с совершенно определённой целью. И я чувствую, что ты чего-то ждёшь. Наша беседа всё больше становится похожей на схватку двух опытных фехтовальщиков, которые умело маневрируют и не дают друг другу произвести атакующее действие. Вот только шансы у нас неравны. Я вынужден только обороняться, я не могу атаковать, тогда как ты стремишься к победе и только к победе, любой ценой. И вот я не выдерживаю этих бесконечных манёвров, я подставляюсь, я делаю тактическую глупость, которую ты так ждала и которой тут же воспользовалась.

Я говорю тебе: "Определись и прими решение". Мой левый бок открыт и щит не успевает прикрыть его. Именно этих слов ты и ждала от меня. Ты ринулась в атаку, в твоих глазах такой же холодный, искристый азарт, как тогда, когда ты признавалась мне полгода назад в любви. И вот теперь ты так же азартно вонзаешь в меня лезвие своих слов: "Я приняла решение". Клинок молнией входит в мою грудь и обламывается в ней.

Ты отходишь и смотришь, как я падаю на песок, и он, жадный и ненасытный, прокалённый беспощадным южным солнцем, поглощает мою кровь. Ты победила, и народ Рима рукоплещет победителю. Бой гладиаторов окончен. Чаша цирка наполнена овацией и ликованием. Но нет, не выйдет, пока у меня есть силы, вы не дождётесь, чтобы я вот так просто сдался.

Нет уж, не выйдет. Я медленно поднимаюсь и осматриваюсь по сторонам. Мои ненужные теперь доспехи валяются на песке арены. Бой окончен, и ты принимаешь поздравления. Раб, купающийся в овации своих рабовладельцев. Какое восхитительное зрелище.

Мы расплатились и вышли из бара. Я оступился, голова идёт кругом. Ты смотришь на меня и видишь, что со мной что-то происходит. Ты спрашиваешь, всё ли у меня в порядке? О да, теперь всё в порядке, всё в полном порядке. Теперь всё встало на свои места. Отныне я понимаю, почему так хочу быть майским жуком, понимаю, почему у хозяина этой планеты такие грустные, бесцветные глаза. Он хотел сделать планету свободных людей, а создал рабов и сам стал рабом своего неудачного эксперимента.

Теперь всё встало на свои места, ты победила и можешь с чувством выполненного долга идти в свой барак. Тебе рукоплещет величественный "Колизей", и восторженные патрицианки восхищаются твоей смелостью и жестокостью. Тобой восхищаются все те, кого я не знаю и кто держит конец той цепи, к которой прикреплён твой ошейник. А я что, я как-нибудь доползу до своей норы и буду зализывать рану.

Раны, они всегда заживают, я это знаю, и эта рана тоже заживёт. Вот только кусок лезвия останется там, где-то в сердечной глубине. Но это ничего, это даже хорошо, пусть это будет мне сувениром. За всё время нашего общения ты не оставила мне ничего на память. Пусть хоть этот осколок будет мне подарком.

Я сижу на сиденье автобуса и зашиваю суровыми нитками нелогичных аргументов и чётко обоснованных глупостей свою рану. Ты собирался сыграть по-крупному, ну и как тебе эта игра? Вот так развлекаются на этой планете. И это ещё не самая крутая игра, играют куда покруче, гораздо круче. Здесь умеют бороться со скукой, в этом здесь преуспели.

Автобус рассекает мутный студень вечера. Я еду домой, я проиграл.

Ну вот и славно.

10 сентября

Я проснулся утром и долго вслушивался в свои мысли. В голове было пусто и спокойно. Не знаю, почему, но прежнее состояние раздвоенности, состояние диссонанса ушло и наступило успокоение. Такое бывает в природе, когда пронесётся буря, разнесёт, разломает всё на своём пути, а потом сразу, вдруг стихнет, и кругом тишина. И ощущение этой тишины ещё страшнее, чем страх перед бурей, чем ужас самой бури. Там есть борьба, сопротивление, а тишине невозможно сопротивляться, она нейтральна и безразлична, и именно это безразличие страшнее и невыносимее всего.

11 сентября

Тонет время в волнах листопада,

Мир усталый требует забвенья,

Смерть, порою лучшая награда,

Вот и я уйду путем невозвращенья.

Наша жизнь бессмысленно сурова,

Кто в ней выиграл, кто в ней проигравший,

Мечемся по кругу снова, снова,

Перепутав завтра с днём вчерашним.

Что души моей изодраны одежды,

Ну да разве в том ты виновата?

Сам создал иллюзии, надежды,

И за это мне теперь расплата.

Не вини ни в чем себя, не надо,

Я запутался в решении дилеммы,

Что любовь есть, наказанье ли, награда,

Человека нет и нет проблемы.

Я балансирую на грани. Господи, помоги мне не сделать эту глупость. Господи...

14 сентября

В конце концов, вся эта история, все мои переживания, через которые я прошёл - это то, что я сам хотел испытать. Не желал бы этого, то ничего бы и не было. Каждый самостоятельно определяет ту меру боли и счастья, которую ищет в любви. Это только наш собственный выбор, и здесь некого винить. Мы создаём лабиринт своей души, а потом мечемся по его коридорам в поисках чего-то невозможного.

Для одного это простые прямые коридоры, холодные и неуютные, как рекреации больницы, для другого это пещеры, в которых он пытается найти неведомые клады, для третьего - залы пышных разукрашенных золотом и бархатом дворцов, и это уже не беготня, а шествие из зала в зал в поисках всё новых и новых удовольствий.

В конечном итоге из этого и возникает наша судьба, судьба не внешняя, не те обстоятельства жизни, через которые нам приходится пройти, а судьба внутренняя, та судьба, через которую проходит душа человека. Это разные судьбы. Внешняя жизнь - это только опорные знаки, которые дают направление движению души, а она уже потом сама идёт своей дорогой, и только иногда, как бы проверяя друг друга, судьба человека и судьба его души сталкиваются, сливаются в единой жизненной вакханалии и опять расходятся по своим собственным мирам.

Как часто люди избегают этих встреч, стремятся обмануть самих себя, забывая о своей душе в погоне за внешними атрибутами жизни. Но, так или иначе, именно то, что накапливается в нашей душе, является тем единственным богатством, которое имеет значение.

Так в чём сокрыта тайна бытия ?

В любви, всё поглощающей, как пламя,

Иль в памяти, что следует за нами

Сквозь боль времён до грани забытья?

15 сентября

Мой цветок валерьяны, ты снова в пути, пытаешься найти утешение в паломничестве. Почтовым голубем через тысячелетие посылаешь нежный образ, затронувший твою душу: осенние листья, окроплённые дождём. Алые листья клёнов ? как долгожданные письма от дорогого сердцу адресата. И чистые, хрустальные капли дождя, слезы того, кто их прочёл.

У тебя умер муж. Ты его любила. В твоих карих, усталых глазах безлунная ноябрьская ночь. Порой боль потери становится столь нестерпимой, что перестаёшь вообще, что-либо чувствовать. Боль бывает разной. Тишина. Тишина.

16 сентября

Много лет назад, когда я только делал первые шаги в живописи, у меня была одна работа. В этой картине был нарисован великан, который стоит на одном колене и пытается прикрыть рукой грудь, через которую пролегла глубокая трещина. Лицо титана спокойное, в нём не было ни боли, ни скорби. И случилось так, что эту картину увидел маленький мальчик. Ему было года три, не более.

Он подошёл к ней, посмотрел и потом задал вопрос, наивный детский вопрос: "Папа, а почему ему так больно?" Он не ждал ответа, он уже ответил на все вопросы самим вопросом. И мы, двое взрослых людей, стояли, обескураженные этой простотой ясностью понимания, когда нет ни концепций, ни теорий, ничего, а есть только ясность и простота, прозрачная, как родниковая вода.

Наверное, люди все когда-то были звёздами, и каждый из нас - только эхо той звезды, которая когда-то сияла на небосклоне. Астрономы говорят, что многие из тех звёзд, которые сейчас царствуют в нашем ночном небе, уже не существуют и мы видим только свет, идущий из бездонных космических глубин. Свет, похожий на эхо, отражение былой жизни.

Художник должен быть таким же светом, который идёт из глубины его души. А его душа - это космос, объединяющий души всех людей живших, живущих и тех, кто ещё будет жить. Космос - это не пустота, это объединение, которое познаётся через свет даже уже угасших звёзд. Творчество художника это - тоже свет. Он позволяет пронзить бездонную черноту времени и рассказать тем, кто находится в недосягаемой дали от нас, о нас, всех живущих сегодня. И во мне живёт робкая надежда, что я сделал в жизни что-то хорошее, если к моей картине подошёл мальчик и задал этот вопрос. Какое счастье услышать подобный вопрос от такого зрителя, подлинное, настоящее счастье художника.

17 сентября

В разлуке есть высокое значенье:

Как ни люби, хоть день один, хоть век,

Любовь есть сон, а сон - одно мгновенье,

И рано ль, поздно ль пробужденье,

А должен наконец проснуться человек...

Фёдор Иванович Тютчев

Я, наверное, действительно начинаю просыпаться. Странно, но у меня возникло ощущение свободы. Кажется, что я освободился от какого-то очень важного обязательства, или нет, точнее начал выздоравливать после очень тяжёлой и изнурительной болезни. Вот уж действительно любовь - это болезнь, только заражаемся мы этим вирусом по собственному желанию, ну или почти по собственному.

18 сентября

Когда-то в глубокой древности, более тысячи лет назад, японская знать устраивала поэтические турниры. И на этих турнирах выяснялось, кто глубже и тоньше отразит окружающий мир. Как же люди любят соревноваться, вся жизнь как один бесконечный забег к неведомой цели. И уже по дороге каждый сам себе придумывает, зачем и куда он бежит. А некоторые не утруждают себя даже этим.

Просто бегут и всё, бегут как все. Так проще и в этой простоте заключается основная сила жизни. На чьём бы фоне все эти гении могли бы красоваться своей гениальностью, если не было бы обычных, рядовых обывателей, что они вообще значат в этой жизни, все эти гении, без них, тех, которые зачастую вообще ничем не интересуются.

Как легко говорить об ограниченности, о непонимании, о нереализованности, а если бы не было их, то среди кого реализоваться? Так что нужно боготворить не очередного гения, а обывателя, которому наплевать на этого гения, для которого этот гений не более чем куча непонятных бредовых мыслей и амбиций. Обыватель - вот истинный фундамент общества, его надежда и опора. И пока жив обыватель, до тех пор могут появляться гении. Ave обывателю! Ave посредственности?

Нет, конечно, я не прав, и всё это не более чем ирония. Услышать и понять другого человека - это тоже талант, великий талант. И только когда талант творящего и талант слушающего встречаются, только тогда происходит рождение такого удивительного явления, как искусство. Это как в любви, а скорее всего, это тоже любовь, только в другом своём обличье.

19 сентября

Город всё больше и больше влюбляется в осень. Этот яркий и недолговечный ро-ман становится напряжённым и страстным. Перемены настроений капризной возлюб-ленной заставляют настырного ухажёра то наполняться негой и романтичной одухотворённостью, а то погружают в тоску и уныние дождливой неопределённости.

Роман будет недолговечен, и потому, наверное, редкие солнечные дни приносят столько радости. Ничто так не заставляет чувствовать жизнь, как близкое её завершение. И именно тогда, когда пьеса жизни подходит к финалу, каждый глоток воздуха, каждый лучик света приобретает свою подлинную изначальную ценность. Я ещё молод, но чужая судьба, по прихоти моей фантазии слившаяся с моей, заставляет меня ощущать всю иллюзорность бытия, утекающего, как песок сквозь пальцы.

Оно неумолимо, это движение неведомой силы, которое мы называем временем, и ты подчиняешься ему, моя возлюбленная из страны Ямато. Там, где раньше цвели нежные соцветия наивных девичьих надежд, пышно разрослась трава душевной усталости. Ты пытаешься заглушить этот огонь тоски, который медленно и исподволь поглощает тебя. Твои молитвы - как освежающая прохлада, которая несколько остужает напряжение души. Почему она так напряжена, я не знаю.

Казалось бы, уже нечего ждать, впереди всё ясно и понятно. Ты потеряла всё, и уже ничто не связывает тебя с этой жизнью. Но ты, как стрела, устремлённая в пустоту, ты летишь к неведомой цели. Возможно, ты ангел, который уже прошёл свой путь, и теперь ограниченность земного бытия тебя гнетёт. Может быть, я чего-то не понимаю, а может быть, я не понимаю ничего. Человек это такая сложная и непостижимая вселенная. Она состоит из стольких взаимосвязанных миров, в них так просто заблудиться. И никакое образование, никакой опыт не даёт гарантии, что ты всё понял в человеке, тем более в таком сложном и противоречивом, как ты.

Как же время не любит женщину, как же оно жестоко, чудовищно жестоко. Но как бы ни было безжалостно время, оно не может одного - оно не способно украсть, уничтожить удивительный свет твоих глаз. И порой, когда ты видишь, как цветёт вишня или ветки ивы, склонившись, шепчутся о чём-то, отражаясь в зеркальной глади пруда, в твоих глазах вновь появляется та удивительная мечтательность и открытость, которая так очаровывала меня в юности. Годы оказались невластны над твоей душой, они уродуют твоё тело, но твоя душа по-прежнему удивительна и прекрасна.

"Нескучный сад". Солнечные лучи бабочками запутались в паутине жёлтой осенней листвы и трепещут от поцелуев нежного сентябрьского ветра.

20 сентября

И всё-таки я так и не могу понять, почему, почему мы должны расстаться? Не могу, не могу.

Не только для меня

Приходит осень, знаю,

И всё ж - печальным думам нет конца.

Когда на лунный лик смотрю

Осенней ночью.

Турнир в доме принца Коресада.

Холодной осени дыханье

В полях смирило волны трав

И в золоте торжественных дубрав

Расплавила мои воспоминанья.

Алхимик-чернокнижник серый день

Творит туманов тайны вековые.

Рождая дни холодные, пустые,

Едва, едва одолевая лень.

Всё умирает, и во мне умрёт

Моя любовь, которая недавно

Так бунтовала страстно и забавно,

Её с собой алхимик заберёт.

Он из любви моей составит яд

И напитает им холодные туманы,

Смешает в них надежды и обманы,

Добавив утомленный листопад.

Он этот яд мне в дар преподнесёт,

Без слов пустых, без наставления,

Но горечь яда, горечь отрезвленья,

Проходит всё, и эта боль пройдёт.

Не только для меня

Приходит осень, знаю, знаю.

21 сентября

Как-то странно получилось, что, несмотря на все перипетии своей личной жизни, мне удалось написать достаточное количество картин для небольшой выставки.

Каждый раз, когда я готовлюсь показать свои новые работы, испытываю некоторый страх, как в детстве перед закрытой дверью. Что там за дверью? Выставка - это всегда тайна, во многом эта тайна наполнена случайностью. Никогда не знаешь, как примут зрители твои картины, и кто вообще придёт на выставку.

Тайна, тайна творчества.

22 сентября

Судьба человека как дерево. Она также растёт и стремится к солнцу. Одни деревья вырастают могучими и сильными, с густой, пышной кроной. Другие растут тяжело, и их с