От редакции

Авторские права

Пишите нам

Как живёшь, Америка?

Американские штаты

А правда ли, что...

Вокруг Света

Праздничный карнавал

Серпантин

Подиум-обзор

Бутик

Читальный зал

Про лигу скаутов и о том, как с ней бороться

5 тысяч любимых строк

Belle

Обсудим?

Справочная

Гостевая книга

>>> Email To

Подписка на рассылку:

Твое открытие Америки Russian Women Magazine

Читальный зал

Никогда не привыкну к утренним телефонным звонкам! Все мои неприятности в последние месяцы происходят от телефона. Быть может, его лучше просто отключать во избежание истощения нервной системы? Ну, ничего, замечательная система автоматической записи телефонных разговоров готова к действию. Стоит только снять трубку, с утра, вечером, ночью, как начинает крутиться кассета. Контора - пишет.

- Хэлло, как дела?... - Голос гаденький, но принадлежит аборигену. Я облегченно вздыхаю: от аборигенов, за редким исключением, гадостей ожидать не приходится. Первая, самая страшная и жестокая фаза накопления капитала, у них закончилась лет сто назад. Вслед за ней начались углубляющиеся и усиливающиеся общие кризисы капитализма, примерно как схватки у беременной женщины. И, вместо ребенка, наружу выглядывает... Правильно. Мурло мещанина. Нет, никогда мне, видимо, не избавиться от тяжкого наследия прошлого.

- Прекрасно, - с отвращением вздыхаю я. Они мне осточертели, эти кредитные компании, банки, агенты по продаже недвижимости, пылесосов, круизов на Багамы. - Я очень занят, всего доброго.

- Подождите. Вы наверняка не знаете, какие выгодные условия...

- О вашей программе я прекрасно осведомлен. Но не хочу. Извините.

Сейчас начнется: Спасибо за ваше участие. Если будут какие-либо вопросы, позвоните по телефону....

- Какой программе? - мой собеседник растерялся, и я понял, что инстинкт подвел меня.

- Ну как же, какой у вас там процент по кредиту? Он для меня слишком высок! - Это я огрызнулся. Если на всех этих агентов не рявкнуть после первых же фраз, они не отстанут уже никогда. Благодаря своей мягкости, я был против желания подписан на бесконечные программы страховок, попал в клуб добровольных помощников пожарной дружины и даже в общество защиты животных, используемых для лабораторных опытов. Каждое из этих обществ умудрялось стребовать с меня от двадцати до пятидесяти долларов. Они были настолько навязчивыми, что отдать деньги оказывалось гораздо более простым делом, чем отбиться от их домогательств.

- У нас высокий процент, - смутился мой собеседник.

- Послушайте, что я вам скажу. Если предложите пять с половиной процентов кредита, перевожу на вашу карточку... - я на секунду задумался. - Ну, тридцать тысяч для начала вас устроит?

-Тридцать? Нет, это слишком много.

- Всего доброго, - я приготовился повесить трубку.

- Нет, вы меня не поняли. Девяносто семь процентов моих клиентов находят работу с повышением оклада на десять-пятнадцать процентов. Это - не учитывая акций и ежегодных премий.

- Не надо ничего повышать на десять процентов, - я еще наполовину спал, но каким-то краешком сознания уже начинал понимать, что происходящее несколько нарушает мои устоявшиеся стереотипы американского образа жизни.

- Тридцать тысяч обещать не могу, но о восьми-десяти можем разговаривать ... - голос в телефонной трубке подернулся каким-то бархатистым оттенком. - Даже о двенадцати с половиной.... - в трубке всхлипнуло, потом громко чихнуло.

- Будьте здоровы! - По-английски это звучало втройне фальшиво, Да благословит тебя Господь.... - Погодите, - я все-таки проснулся. - О чем идет речь?

- Алекс, ну как же... Би- Си- Бай - прекрасная, агрессивная, растущая корпорация. Ей нужен приток новой крови, свежая струя, так сказать. Вы ведь хороший специалист, мы про вас все знаем.

- Да откуда вы узнали, что я больше не работаю?

- Новости в нашей долине распространяются быстро... Итак, вас интересует предложение? Зарплату повышают на пятнадцать процентов. Премия за переход к нам - восемь тысяч долларов.

- Уггх, - задохнулся я на секунду, вычислив, что после выплат налогов и алиментов, мне достанется примерно треть, если не четверть от этой суммы. Ну что же, это почти что два месяца жизни.

- Я понимаю... Ничего пока обещать не могу, но думаю, что для вас дотянем премию до... - он начал что-то неразборчиво пришептывать.

- Алло? - я почувствовал себя неловко.

- Ну, скажем, двенадцать тысяч вас устроят?

- Уггх. - Ставки росли.

- Ну, может быть, пятнадцать.

- Подходит, - я понял, что больше тринадцати с половиной мне не дадут ни при каких обстоятельствах.

- Так вас интересует наше предложение? - с надеждой спросил незнакомец.

- Думаю, что да.

- Прекрасно! Замечательно. Вот только одна формальность, придется пройти небольшое интервью. Как у вас со временем, скажем, в конце недели?

- Одну минутку, - я вспомнил про кредиторов, и замялся. - Мое расписание довольно-таки сложно предсказать заранее. Но думаю, что смогу выкроить пару часов.

- Прекрасно! Я вам перезвоню через полчаса. - Голос агента заметно потеплел.

Мной овладевали противоречивые чувства. С одной стороны, зарплата, тем более с повышением и премией, давала мне возможность протянуть время, отодвигая неминуемый крах, с другой... Книжка была не закончена, мне потребуется по крайней мере еще месяц... А то и два.

Отказываться от работы в сложившейся ситуации было бы с моей стороны по меньшей мере глупо, и на интервью я явился. Все шло как по маслу, вначале меня заставили заполнить анкету в отделе кадров, потом водили по коридорам, сдавая с рук на руки, задавали дурацкие вопросы. Я к этой процедуре был уже привычен, главное изображать уверенность в себе и широко улыбаться. В улыбке этой наиболее важны зубы, испорченные советскими врачами, но за годы моей жизни в Америке частично исправленные местными дантистами. Нет, неправдоподбно белоснежной челюсти у меня не получилось, но регулярные ультразвуковые чистки позволяли мне уверенно демонстрировать клыки и резцы, вселяющие в сотрудников корпорации подсознательную мысль о моей врожденной агрессивности, творческой энергии и, следовательно, в меру активной жизненной позиции.

На этом интервью меня поразил лишь один досадный инциндент. Уже к вечеру меня предупредили, что сейчас отведут к крайне уважаемому специалисту, почетному изобретателю, почетному вице президенту, а также местному герою капиталистического труда, внедрившему на производстве что-то очень революционное. Что именно изобрел этот древний патриарх, как две капли воды напоминавший доброго дедушку Хо с клинообразной бородкой, руководившего Компартией Северного Вьетнама перед поражением Америки во Вьетнамской войне, я понял не до конца. Что-то вроде стахановского метода работы в четыре международных смены.

Дело в том, что у нанимавшей меня на работу компании имелись бесчисленные филиалы во всех концах Земного шара, заводы в Азии, инженерные отделы в Европе, и синхронизовать функционирование такого громадного организма было весьма непросто. Метод, который прочие сотрудники с уважительным придыханием называли методом Гуо, был прост, как и все гениальное. Функции компании распределялись между руководством и исполнением в соответствии с направлением и скоростью вращения планеты Земля.

День начинался, как положено, в стране восходящего солнца. По мере вращения Земли, информация, обсуждаемая на утренних руководящих совещаниях в Японии, передавалась в прочие государства Азии, отстающих на один-два часа.. Производственные проблемы накапливались как снежный ком, оператор третьего конвейера в Индонезии сообщал, что у него не светится экран компьютера, и по цепочке начинал активно трудиться индийский филиал компании. Он проводил предварительный анализ проблемы, пересылая свои умозаключения на Ближний Восток. Там снова крутились станки, и аналитическая сводка дня шла по спутниковым каналам связи в Европу. На Европейские отделы выпадала основная нагрузка: они являлись своеобразным буфером, переваривая информацию, полученную с Ближнего и Дальнего Востока. В это время японцы уже пили саке, индонезийцы и сингапурцы уходили с работы. Постепенно приходила очередь и европейцев: они пересылали результаты анализа в филиал компании, расположенный на Восточном берегу Соединенных штатов. Там как раз рассветало и начинала работать третья производственная линия. Ровно в полдень по Восточному времени, в девять утра по Калифорнийскому, то есть к началу рабочего дня, в штаб-квартире компании, на столах высшего эшелона корпорации, лежала сводка трудовой активности масс за прошедшие восемнадцать часов. Именно здесь принимались стратегические решения, подписывались приказы, и, поскольку Земля неумолимо вращалась вокруг собственной оси, круговорот начинался заново.

Метод Гуо заставил меня задуматься о многовековой восточной мудрости. Действительно, идея синхронизации вращения Земли с трудовой деятельностью своими корнями вытекала из древней философии. Белый человек сделал бы все наоборот: решения бы принимал в Калифорнийской штаб-квартире, оттуда посылал их против часовой стрелки, в результате чего деятельность корпорации неизбежно приобрела бы непредсказуемый и хаотический характер.

Итак, легендарный зав. отделом международной синхронизации расспросил меня о здоровье, потом поинтересовался профессиональным прошлым, приставил ладонь к уху, и, мудро покачивая головой, почти что мгновенно заснул. Нет, Гуо не погрузился в секундный сон, уронив голову на грудь и тут же стыдливо проснувшись, что было бы весьма простительно человеку его возраста и положения. Он захрапел, раскатисто и решительно, а я смущенно замолк, чувствуя себя полным идиотом. Как впоследствии оказалось, молчание и внимание храпу гуру местного значения были признаками хорошего тона. Храп рационализатора был бесстыдным и навязчивым, он продолжался до тех пор, пока миниатюрная секретарша, напоминавшая красотку с разноцветных японских календарей, не увела меня из просторного кабинета, привычным движением приложив палец к губам и погасив свет.

Я получил работу. Я узнал об этом через несколько дней, заканчивая очередную главу своей книги. Ну что же. На работу как на праздник.

- Когда и куда мне приходить? - С притворным энтузиазмом спросил я невидимую девушку, позвонившую мне из отдела кадров.

- В первый понедельник месяца... - девушка зашуршала невидимыми бумажными страницами, - сегодня одиннадцатое. Минутку. Конечно, седьмого числа следующего месяца.

- Но, простите, это же почти целый месяц. Нельзя ли побыстрее?

- Я очень сожалею. Вы не имеете права приступить к работе, не пройдя курсы ориентации "Добро пожаловать в Би-Си-Бай, или Сливаемся воедино ". А ближайшие курсы у нас только через две с половиной недели.

- "Сливаемся?" - ошарашенно переспросил я. -Да погодите вы, какие еще курсы? Давайте, я начну со следующей недели, а сольюсь чуть попозже.

- Извините, у нашей корпорации весьма строгая политика по этому вопросу. Вам придется подождать.

Нельзя, так нельзя. Ну что же, больше времени останется на книжку. Я, вообще-то, даю прикурить. Так волнуюсь, переживаю, счета пытаюсь заплатить, как будто бы не все равно. Вот придут работники ножа и кинжала за тридцатью тысячами, там уже не до счетов будет. А их все нет и нет, напрасно я тратился на чудеса электронной техники и патроны....

Больше всего на свете я ненавижу ожидание. Тем более, вот такое, противно-вялое ожидание, которое может означать все, что угодно. Уж лучше сразу, лицом к лицу, в открытом бою, когда не остается времени на душевные копания и муки совести... Черт бы их побрал, ну куда же они все делись?

Вот и месяц прошел, а Германа все нет. "Добро пожаловать в Би-Си-Бай". Вначале рассказывают то, что я и так знаю. Про уникальную позицию компании на рынке. Про международные филиалы. Про гордость рядового сотрудника продукцией компании, вносящей свою скромную лепту в прогресс человечества. Про то, что от работы каждого зависит наше общее благосостояние.

По-настоящему интересно стало после обеда. Как когда-то, в старые добрые времена, собравшихся в актовом зале новых сотрудников предупредили, что все последующее строго конфиденциально.

Добро пожаловать, - на трибуну выскочил вертлявый молодой человек в накрахмаленной белой рубашке. У него была безукоризненно белая челюсть. И резцы, и клыки. Он кровожадно оскалился, и я вспомнил своих предыдущих работодателей. Если те напоминали мне окуньков и щук, обитателей прудов, рек и заливов, то этот, или эти, были хищниками из отряда млекопитающих, ближе всего к саблезубым тиграм. Я совершил колоссальный скачок по эволюционному дереву, перепрыгнув от рыб, через земноводных, сумчатых, динозавров, и приземлившись сразу где-то в палеолите. Ах, какая белоснежная у него улыбка. Какое пещерное сознание.

Итак. - Молодой человек, казалось, сейчас разорвет конкурентов в клочки. - Мы сейчас будем изучать двенадцать целей и восемь принципов нашей корпорации. Прошу Вас отнестись к этому серьезно. Цели и принципы нашей компании засекречены согласно решению совета директоров нашей компании от двенадцатого первого девяносто пятого.

Черт возьми, млекопитающие, пусть даже примитивные, мне все-таки ближе, чем земноводные, а тем более, чем хищные рыбки.

- Первый принцип: Тот, кто хорошо работает - хорошо живет!

Так, это понятно, кто не работает - тот не ест! Кто работает, тот ест.

- Второй принцип: Вкладывай свой труд в общую копилку "Би-Си-Бай", и "Би-Си-Бай" поможет тебе.

Это мне тоже хорошо знакомо. От каждого- по способностям, каждому - по потребностям. Только зачем это засекречивать?

- Третий принцип. Помни, твоя зарплата...

Это я знаю. Она выплачивается нашими заказчиками. У Риты была майка с похожим лозунгом. Следовательно, заказчика надо удовлетворять, иначе он эту самую зарплату выплачивать перестанет.

- Четвертый принцип...

Тут я уже отключился, погрузившись в болезненные воспоминания юности.

- Третья стратегия... - голос выступавшего разбудил меня, за время сна мальчик в белой рубашке исчез. Он только на принципы и годился, а вот стратегия - это серьезно. Теперь нами руководил солидный мужчина с землистым цветом лица, в дорогом костюме. Адвокат, скорее всего. - Третья стратегия - уничтожать наших конкурентов. Уничтожать всеми возможными и невозможными способами. К примеру, если вы встретите конкурента в ресторане, в холле лифта, что вы должны сделать? Поактивнее, поактивнее.

- Добавит "товарищи", или не добавит? - Я начал просыпаться.

- Поактивнее, друзья.

- Ну да, друзья, по-английски, friends, это почти что comrades, а последнее, как известно, означает "товарищи". Так что все в порядке, все на месте, все так и должно быть. Программа-минимум, программа-максимум. В ресторане врагу подсыпать яд, в лифте просто задушить или ударить по голове молотком. Вот оно, наяву, передо мной, в этом костюме - звериное лицо капитализма. Я с ним теперь один на один...

- А теперь я проведу маленький, импровизированный экзамен. - Джинжи Линь...Мяо... Каков двенадцатый принцип нашей компании?

- Двенадцатый принцип гласит: "Не разглашать секреты, технологии, финансовые отчеты, соблюдать правила, сообщать начальству обо всех замеченных нарушениях существующего порядка" - вроде она и по английски это сказала, но впечатление такое, что я в Поднебесной империи лет эдак тридцать тому назад.

- Чудесно! Замечательно! - землистого цвета чиновник близоруко уставился на лежавшие перед ним листы бумаги. - Алекс,

- Это Вы ко мне обращаетесь? - Я вдруг ощутил страх, сравнимый лишь с ощущениями тревожной школьной молодости, когда не выучил урок обществоведения.

- К вам, у нас всего один Алекс. Итак, какова вторая стратегия нашей компании?

- Аааа. Сейчас. Одну секундочку. Дайте подумать.

- Конечно...

Господи, спаси меня. Мне нужна эта работа. Я понятия не имею, какова именно их вторая стратегия. Боги, классики, помогите мне! Молчите, паскуды, так я и знал. Ну хорошо, давайте рассуждать логически. Первые стратегии я проспал, зато проснулся на третьей. Третья - уничтожать конкурентов. Значит, в первых двух речь обязательно шла о конкурентах.

Итак, давайте вспомним наше детство и юность. Что мы должны были сделать с капитализмом? Догнать и перегнать. А потом - уничтожить. Действительно, все совершенно логично. Программа-минимум. Принятая, кстати, на втором съезде РСДРП. По минимуму все бы получилось совсем не так плохо. Ну, конечно, по максимуму....

Итак, все сходится. Первая стратегия - минимум - догнать конкурентов. Может быть не дословно, зачем догонять того, кого опережаешь. Мягче, сдержанней, конечно же, улучшить показатели, увеличить выпуск. Усовершенствовать технологию.

Вторая программа - программа-максимум. Перегнать. Выдать на гора больше продукции, лучшего качества, с меньшими затратами.

- Алекс, ну, так какая по вашему мнению, стратегия номер два нашей компании?

- Делать наши продукты все более конкурентноспособными, опережать технические показатели наших конкурентов, повыщать производительность труда...

- Прекрасно, вы правильно схватили суть происходящих событий и их подоплеку... Конечно, точная формулировка несколько отличается от ваших слов, она была составлена лично нашим президентом, Джоном Мурганом... - Лектор уважительно замолк. - Кстати, рекомендую всем вам почаще читать его книги. Полное собрание сочинений Джона распространяется среди сотрудников бесплатно.

Ах, ну никогда мне не достаются лавры за гениальные всплески импровизации. Ну, да и черт с ним. Я снова задремал, прислушиваясь к ласковой английской речи выступавшего. Нет, что-то здесь не так, в последний раз такой, обволакивающий душу и сознание сон, безмятежный и глубокий, овладевал мной только на лекциях по общественно-политическим дисциплинам. Я то открывал глаза, то снова клевал носом, чувствуя, что не поддающаяся мне темная волна накатывает из просторного актового зала, выключая сознание. Ничего не помогало, я бессильно уронил голову на грудь, и...

Как болезненно это пробуждение, вызванное дребезжащей, бравурной музыкой, несущейся из громкоговорителей.

- Всем, всем всем! Через пять минут состоится прямая траснляция выступления Президента Би-Си-Бай на съезде кандидатов от республиканской партии в поддержку Христианской Америки. Всем сотрудникам рекомендуется пройти в актовый зал. Напоминаем, что выступление Джона Мургона конфиденциально. При входе в зал вас встретят сотрудники службы безопасности....

- Занятия прерываются, - белозубый парень, за время моего сна снова возникший на трибуне, с многозначительным видом начал складывать разноцветные прозрачки. - Мистер Джон Мурган, и его сын, Иона Мурган, вывели нашу компанию на верный путь. До них, в до-Мургановские времена, делами заведовали обычные инженеры, еще немного, и всех нас ждала бы неминуемая катастрофа! Только они спасли нас! Специалисты по маркетингу, знатоки финансового рынка. Мы все должны молиться на них!

Господи, я и на тебя-то не молюсь, еще не хватало воздать хвалу небесную этой семейке Мурганов. Но это - между нами. Мне чрезвычайно желательно продержаться здесь еще несколько месяцев, так что не закладывай меня.

Перед входом в зал, в который мерно вливался людской поток, я с удивлением увидел длинную доску почета, вполне в старосоветском стиле, с начальством наверху, их фотографии были побольше размером. Снизу вперемежку шли заслуженные изобретатели, местные начальники производственных участков, и просто скромные труженики. Вместо красного знамени, серпа и молота, доску увенчивал гадкого вида когтистый орел и стилизированный флаг Соединенных Штатов.

- Господи, или я сплю? - В какой-то момент мне показалось, что ничего не было, ни моей жизни здесь, ни угрожающих звонков, ни нищеты, а тем более, не было этой компании, двенадцати стратегий и неисчислимого количества принципов. Равно как и не было моей юности, философского минимума и государственного экзамена по научному коммунизму. Нет, я наверняка спокойно лежу себе в своей комнатке, быть может, меня уже убили, и я восхожу в какие-то другие, астральные сферы.

- Друзья мои, - я стоял в затемненном зале с огромным экраном во всю стену, прислушиваясь к спертому дыханию людей различных национальностей, жадно всматривающихся в экран. Президент отнюдь не соответствовал моему представлению о высшем обществе, потомках англосаксов, или на худой конец первых пилигримов, выживших вследствие природной смекалки. У Лондона это хорошо когда-то было описано, когда золотоискатели застряли на Клондайке, выжили те из них, кому хватило смекалки припрятать под полом картошку.

- Когда я пришел в эту компанию несколько лет назад, - президент решительно стукнул кулаком по трибуне, и я обнаружил, что на его правой руке не хватало двух пальцев, - я обнаружил, что фирма, равно как и дорогие мне идеалы благополучия, благосостояния, капитализма... - Он сделал многозначительную паузу, - находятся под угрозой.

Тра-та-ра-ра, - раздалась дробь, выбиваемая обезображенной рукой.

- И я понял, что все наши беды вызваны бездарным руководством, засильем инженеров и прочих, так называемых технических специалистов, которые, разобравшись в инженерных проблемах, возомнили себя гениальными бизнесменами. Нужны ли нам эти высоколобые паразиты, просиживающие свои штаны в шикарных кабинетах, не верящие в... - Христа! - Джон снова хряснул кулаком по трибуне. - Моральные устои нашего общества разрушаются именно благодаря им. Словом, компания находилась на грани краха. Представьте себе... Представьте на секунду, что могло произойти, если бы эти люди и сегодня руководили вами? Катастрофа! Рядовых сотрудников, получающих свою скромную, но заработанную честным трудом зарплату, могли бы выкинуть на улицу. Как бы я посмотрел потом в глаза этим людям, которых выселяют из собственных домов, их женам и детям? Нет! К счастью, Господь послал меня заблудшим душам.

Джон задел кулаком по микрофону, громкоговорители захрипели, а по экрану пробежали искорки.

- Многие осуждали меня. Говорили, что я подрываю моральные устои, увольняя этих, так называемых инженеров. Но я знал, что делал! Наши акционеры - лучший индикатор здорового экономического роста, устойчивости. За последний квартал производительность труда в нашей компании возрасла на одиннадцать и семь десятых процента. Это - рекордный показатель по Соединенным Штатам. И это - наглядное доказательство того, что может сделать свободная конкуренция, наши христианские принципы, переданные нам отцами-пилигримами, наша христианская молодежь.... Мой сын, Иона Мурган, доктор права, с дипломом Гарвардского университета, мой первый заместитель...

- Простите, мне срочно необходимо ... - Дурнота, скопившаяся во мне, требовала незамедлительного выхода.

- Направо, по коридору, - охранник брезгливо посмотрел на меня.

- Ну что же, - успокаивал я себя, сдержанно перемещая содержимое желудка в белый, безукоризненно чистый унитаз, - это скорее исключение, чем правило. Все не так страшно. "Би-Си-Бай" - это совсем не конец света, мне на это наплевать. Мне нужны деньги, а на Джона и Иону Мурганов, двенадцать стратегий и прочее, мне глубочайшим образом наплевать.

Все-таки следует признать, что западный сортир отличается от старого советского туалета застойных времен чистотой и непременным наличием туалетной бумаги. Только это обстоятельство примиряет меня с действительностью в тяжелые минуты. Если задуматься, все хорошо не бывает, никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах.

- Алекс, - вот вы где! - Это белозубый мальчик в белой рубашке, похоже, он сегодня преследует меня. - Ну как, понравилось выступление Джона?

- Хмм...Ух, бл... Брум...Кхээ.

- Чудесно, чудесно. А теперь - добро пожаловать, у нас еще три часа занятий осталось. Мы сейчас будем кораблики клеить.

- Какие еще кораблики? - с ужасом выдавил я из себя.

- Это такие занятия, по выработке производственной дисциплины. Всем новеньким ставят печати с порядковым номером на руки, разбивают на группы, и дают задание собрать как можно больше корабликов из фольги. Команда, которая соберет больше всех корабликов с наименьшим процентом брака, получит почетное звание победителя корпоративной стратегии Джона Мургана....

- Ааа, - непреодолимая судорога снова овладела моей душой, и, как мне тогда показалось, навсегда испортила не только белоснежную рубашку идеологического наставника, но и любые мои шансы на какое-либо продвижение по служебной лестнице в славной компании "Би-Си-Бай".

Первый раз - в первый класс. Как я любил начало нового учебного года, первое сентября, неуловимо-осенний свет. Наконец-то, в этом году я возьмусь за ум, буду вовремя выполнять домашние задания, делать уроки, стану отличником, победителем районных и городских олимпиад, ворошиловским стрелком, и будет жизнь долгой, осмысленной и радостной.

С каждым прошедшим годом ощущение праздника постепенно развеивалось, оно еще как-то тихонько суетилось где-то в уголке души, когда я наконец закончил школу и поступил в институт, окончательно исчезло после начала работы и сменилось тоскливыми мыслями о неизбежности социальной революции, всеобщей анархии и даже грядущем конце света. Апокалиптические предчувствия все усиливались, по мере моего передвижения с Востока на Запад по Американскому континенту. Или, быть может, все это было следствием усталости и накопленного жизненного опыта.

Словом, подъезжая к зданию новой компании в первый рабочий день, и, даже заставив открыться полосатый шлагбаум одним движением новенькой пластиковой карточки с черной магнитной полоской, я не испытал никакой радости, вдохновения или даже волнения. Стоило вспомнить про Джона и Иону Мурганов, как во рту появлялся кисловатый привкус. Иногда я даже начинал думать, что серьезно болен расстройством вкусового, а более всего зрительного и слухового нервов.

Утешало только то, что я получил должность в отделе того самого, древнего вьетнамского гуру, который сладко заснул при моем появлении. Интуиция подсказывала мне, что если товарищу Гуо не противоречить, то он довольно быстро погрузится в сон. И, если не пробуждать его от приятных сновидений, то следует ожидать прибавки к зарплате. Впрочем, мне, как пролетарию в периоды социальных революций, терять было нечего.

"Би-Си-Бай", под руководством Джона и Ионы Мурганов отгрохали себе шикарное здание. Если бы лет семь назад я увидел это футуристическое строение, выпирающее в небо неестественными, острыми стеклянными конструкциями, в голову полезли бы романтические мысли: здесь работают творцы новой цивилизации, свободные и раскрепощенные, не ценящие своей свободы, своего благосостояния, и всякая прочая прекрасная чушь...

Запарковав машину, я зашагал по цементированной дорожке, вдоль которой были установлены цементные плиты с бьющими во все стороны фонтанчиками, мозаикой и разноцветными цветами. Красные, фиолетовые, оранжевые, эти цветочные композиции складывались перед глазами в бегущие строки печатных английских фраз. Окна РОСТа по-новому, по-нашему, по-капиталистическому.

- Мы любим Христа и наших заказчиков, - с ужасом прочел я сплетающийся в слова цветочный орнамент, и в тот же момент случился сильный удар, пришедшийся мне по лбу.

- О, Господи, - я все-таки удержал равновесие, схватившись за голову. - Неужели они меня подстерегли здесь, на закрытой от посторонних глаз территории.....

Потирая лоб, и с досадой убеждаясь, что ладонь испачкана в крови, я огляделся по сторонам. Цементированная дорожка была пуста, а перед глазами раскачивалась толстая ветка неизвестного мне растения. Болталась она как раз на уровне глаз, так что оставалось непонятным, каким образом сотрудники "Би-Си-Бай" избегали производственных травм.

- Наклоняться надо, - странного вида господин , словно подслушав мои мысли, нырнул под окровавленную ветку и, ловко проведя своей карточкой по замку, исчез в пирамиде зеркального стекла.

Войдя в здание, я первым делом бросился в туалет, с досадой обнаружив, что лоб разбит основательно, промыл рану, приложил к голове бумажную салфетку, и начал судорожно бегать по коридорам в поисках аптечки. В отличие от моего предыдущего работодателя, снабжавшего сотрудников бесплатными таблетками от головной боли, бинтами и пластырями, "Би-Си-Бай" подошла к делу серьезно. На курсах "Добро пожаловать" нас подробно инструктировали о правилах безопасности, о том, что делать, если подозрительный или несанкционированный посетитель проникнет в компанию, а также упомянули об автомате, продававшем медицинские принадлежности. Располагался этот автомат, насколько я помнил, непосредственно в отделе безопасности. Последний находился на первом этаже, о чем свидетельствовала массивная железная дверь с соответствующей надписью, и огромная красная кнопка, напоминающая увеличенный в десять раз дверной замок.

"Для открывания двери - нажать" - было написано рядом. Рассуждать было некогда, я стукнул кулаком, утопив красный поршень в стене, и дверь открылась, как волшебный Сезам в сказках про Синбада-морехода.

Я оказался в маленьком, тускло освещенном закутке. Размером он более всего напоминал глухо замурованную хрущевскую шестиметровую кухню, вдоль одной стены которой стояла скамейка. Напротив скамейки находилось окно со звоночком, за окошком располагалась точная копия кухоньки, с той разницей, что в ней была дверь, маленький столик и высокий стул-вертушка, типа тех, на которых исполняют фортепианные произведения ученики музыкальных школ. Никакого автомата с дезинфицирующими салфетками, пластырем и таблетками от головной боли, в комнатушке не обнаружилось.

- Что за бред, - выругался я, бросившись к входной двери, но с ужасом обнаружил, что она с металлическим клацанием закрылась. Более того, дверь эта решительно не желала открываться. Подобный прием очень любили всяческие голливудские режиссеры, постановщики детских фильмов про тайны Египетских пирамид и гробницы фараонов.

Я нажал на звоночек. Это не возымело никакого эффекта, волшебная дверь в стене за стеклом не приоткрылась, и я впервые за много лет почувствовал панический приступ клаустрофобии.

- Пустите, пустите меня, - я в ярости бил ногами по входной двери, звонил в звонок, и, наконец, изможденный, сдался.

- Чем могу помочь, - о чудо, за стеклом появился парнишка в голубовато-серой рубашке.

- Мне необходим пластырь.

- Что? - Он непонимающе посмотрел на меня.

- Я разбил лоб, вы не видите? Я только сегодня начал работать, представитель службы безопасности сказал нам, что у вас есть аптечка.

- А... Да, была, кажется, но медицинская компания ее забрала. Прибыль слишком маленькая, торговый автомат себя не оправдывал.

- Ну тогда хотя бы выпустите меня отсюда. Почему у вас двери не открываются?

- Вы на красную кнопку нажимали?

- Нажимал, конечно. Как вы думаете, каким образом я иначе сюда попал?

- Хорошо, я вас выпущу, но я должен следовать инструкциям. Ваша идентификационная карточка при вас?

- Да, да, - Я протянул ему пластиковый квадратик с собственной, еще тогда улыбавшейся физиономией.

- Теперь заполните анкету. - он протянул мне бумажку, испещренную вопросами.

- Да почему же! Я на совещание опаздываю, я только пластырь купить хотел.

- Извините, я все понимаю, но у нас территория одностороннего входа.

- Ууууу, - взвыл я. Все не складывалось в моей жизни. Ведь мой первый трудовой день начинался с какого-то важного совещания, прибыл я на работу заранее, дав себе пятнадцать лишних минут, и вот, извините, застрял в ихнем эквиваленте первого отдела. Такое и в кошмарном сне не приснится.

Заполнив анкету, и выскочив в коридор, я вспомнил, что в машине у меня лежала походная аптечка, выскочил на улицу, и кое-как заклеил лоб пластырем. Я опоздывал на совещание уже почти на пять минут, и, бросившись по цементированной дорожке в компанию, ловко пригнулся, проскочив под роковой веткой. "Наклоняться надо" - вспомнил я язвительное замечание неведомого работника корпорации, и принялся искать комнату, в которой было назначено совещание.

Коридоры в компании были бесконечными, украшенными бегущими электронными строками: "Догоним и перегоним наших конкурентов. Акции нашего главного конкурента сегодня упали на полтора процента. Сплотимся вокруг основопологающих принципов стратегии Би-Си-Бай. Под руководством Мургана - к новым высотам. По сообщениям Wall-Street Journal Би-Си-Бай закончила третий квартал скорее лучше, чем хуже, чем ожидалось".

Опоздание мое усугублялось, я был почти уверен, что за разгильдяйство буду отчислен на следующий же день, я опаздывал уже на двадцать минут. Наконец, интуиция подсказала мне, что я на месте. Иначе как бы в этой комнате оказался заместитель моего нового начальника.

- Ээ - проблеял я.

- Добро пожаловать, и поздравляем с началом работы в "Би-Си-Бай". Ждем вас, ждем.

- Извините, я опоздал, никак комнату не мог найти.

- Не расстраивайтесь, я тоже здесь теряюсь время от времени. Тем более, что кроме нас с вами на совещание еще пока никто не пришел. А что это у вас с головой? - заместитель моего вьетнамского патриарха с ужасом посмотрел на мой разбитый лоб, заклеенный наискосок пластырем. - Нет, только не объясняйте мне. И ни в коем случае не жалуйтесь, лучше молчите! Вы налетели на дерево, я угадал?

- Да, - мрачно подтвердил я его гипотезу. - А почему, собственно, эту чертову ветку нельзя спилить?

- Молчите, я вас прошу, - заместитель испуганно огляделся по сторонам. - Вы здесь многое еще не понимаете. Ну, как вам объяснить. У всего этого весьма сложная историческая подоплека. Видите ли, в прошлом году сам Джон Мурган разбил себе лоб точно таким же образом. Хмм, гордитесь, если не сказать большего. В результате вышеупомянутого столкновения начальственная голова неожиданным образом прояснилась, а сам Джон внезапно понял особую важность дела охраны окружающей среды, экологии и неустанной переработки всяческих отходов. Так что спилить эту, можно сказать, историческую ветку, теперь не представляется никакой возможности. Вы же понимаете? Вы уже читали меморандум дирекции?

- Нет, - признался я.

- Ну как же вы могли, - с ловкостью фокусника он извлек из-под стола пачку бумажек. - Вот.. В целях улучшения экологии... То же, кстати, касается и елок. Вы покупаете рождественские елки?

- Простите? Какие еще елки?

- Ну, так вот, слушайте, - лицо моего собеседника просветлело, и даже загорелось каким-то дьявольским, издевательским огнем запретного вдохновения. "Сотрудникам компании Би-Си-Бай рекомендуется использование исключительно пластиковых елок. Современной технология позволяет достичь высокой степени идентичности последних с натуральными деревьями. В то же время, это начинание позволяет сэкономить десятки тысяч деревьев в год".

- А... Я, кажется, понял. - У меня снова возник рвотный позыв.

- Вот и чудесно, - заместитель начальника почему-то подмигивал правым глазом. Лицо его при этом оставалось абсолютно серьезным, нет, впрочем, выдавало его тонкое, едва заметное дрожание уголков губ. Кто знает, еще несколько минут, и мы бы наговорили друг другу множество комплиментов, но в комнате появился тяжело дышащий мужчина неопределенной этнической принадлежности, вытер пот со лба, вытащил из кармана промасленный сверток бумаги с завернутым в него гамбургером, и начал аккуратно его поглощать, время от времени яростно ковыряя в носу. Запахло подгоревшим жиром и кетчупом. А вскоре началось и совещание, на котором я ничего не понял. Казалось, сотрудники Би-Си-Бай говорили на каком-то неизвестном языке.

- Как дела в отделе плотности? - спрашивал заместитель начальника.

- Гамлета надо ускорить. - вяло отвечал полный мужчина, дожевывая гамбургер и продолжая ковырять в носу.

- А что у нас с отделом рыб?

- Барракуда запаздывает. Но Ромео и Джульетта будут готовы вовремя.

- А у Ромео вывод укоротили?

- Да третий отдел затягивает, им питания не хватает. Ромео не оправдывает ожиданий, они его уже третий день гоняют под напряжением...

Минут через десять я решил, что все-таки схожу с ума, но списал свое непонимание на перенесенную мной травму головы и решил промолчать. Как выяснилось впоследствии, решение это было благоразумным, ибо и акулы и барракуды, и Гамлет, принц Датский, и даже Ромео с Джульеттой были просто кодовыми названиями различных компонентов электронных схем, выпускаемых знаменитой компанией Би-Си-Бай.

- А теперь о самой главной нашей проблеме, - откашлялся заместитель. - Прошу вас иметь в виду, что информация эта строго секретна. Производство в Индонезии практически парализовано. Мы всего месяц назад закупили несколько сот цифровых осциллографов последней модели. И, представьте себе, какой-то умник вычислил, что если нажать на две кнопки одновременно, на экране появляется игра "Тетрис". Конвейер практически стоит, рабочие, и даже инженеры, все поголовно играют.

Страшная догадка пронзила мое сознание. - Я знаю, я почти уверен, что знаю, кто это сделал! - хотел было крикнуть я, но сдержался. Похоже, даже почти наверняка, Андрей Бородин успел пару недель проработать в славной компании, выпускающей те самые цифровые осциллографы.

Вот так я и начал свою непродолжительную, но запоминающуюся карьеру в компании "Би-Си-Бай".

Finita la comedia... Труд мой был закончен, а я истощен. Я посмотрел на часы, убедившись, что скоро начнет светать, перечитал последнюю главу, поставил самую последнюю точку, и вышел на балкон. Прислушиваясь к пению птиц, вдыхая аромат цветущих деревьев я вдруг понял, что сделал что-то чрезвычайно важное, и на секунду почувствовал удовлетворение, да что там удовлетворение, восторг, поднимающийся в душе. Я изложил на бумаге... То есть, простите, на экране, все, что знал.

Работа закончена. Имею я право выпить пива? В маленьком, покрытом наростами льда холодильнике, еще стоит пара бутылок... Итак, последний всплеск усталого сознания, залитого желтоватой жидкостью, пузырящейся в стакане. Как же хочется спать.... Я когда-то читал про человека, который мог не спать аж несколько лет. Я ему завидую, но каждой ночью, особенно, когда рассвет позолотит верхушки деревьев, я выключаюсь. Быть может, это атавизм. Очередной гормон, выделяемый организмом в темноте, инстинкт, унаследованный от миллионов поколений, начиная с простейших организмов и земноводных.

За вершинами гор привычно розовел рассвет, птицы начали истерически орать, потом в симфонию жизни вступили коты, потом неизвестно откуда взявшийся в промышленной долине петух, и, наконец, покатили по улицам машины. А я упал на кровать и заснул.

К сожалению, сон мой был непродолжительным, так как по злой иронии судьбы именно на это утро было назначено произведственное совещание нашего отдела. Всяческого рода совещания и митинги, вообще были присущи ежедневному распорядку компании "Би-Си-Бай". Куда там пионерским, комсомольским и профсоюзным собраниям из прошлой жизни до монотонных, изматывающих душу и усыпляющих сознание многочасовых совещаний, которыми начинался, продолжался, плавно перетекал в ланч, послеобеденную дрему, а затем и заканчивался день трудовой единицы капиталистической корпорации. Поначалу я недоумевал, даже злился, потом даже начал задумываться о том, когда же окружающие меня сотрудники находят время для работы, но постепенно смирился. Теперь я тоже превратился в похожего на окружающих меня суетливых людей, выбегающих из дверей какой-нибудь очередной комнаты для конференций только для того, чтобы вытащить из кармана распечатку предстоящих им на сегодня совещаний, и торопливо броситься в объятия другого, как две капли воды похожего на предыдущее, полутемного пространства.

Более всего меня поражало то, что эти бесконечные встречи, совещания и митинги возбуждали в участниках чувство причастности к делам компании, времени, потраченного с толком. На лицах у них появлялось серьезное, наполовину осмысленное выражение, как две капли воды похожее на выражение лиц рабочих токарного производства, выходивших вечером с закрытого партийного собрания на заводе, на котором я в давние годы проходил производственную практику.

Надрывный звонок будильника был беспощаден. Я попытался прибить его рукой как надоедливого комара, но потуги мои были напрасными: ложась спать, я предусмотрительно поставил пластмассовую коробочку на кухонный стол. Покряхтывая, я сполз с кровати, тут же налетел ногой на стул, взвыл от боли, начал материться и все-таки проснулся. Только воспоминание о законченной книге примирило меня с действительностью.

- Мы на горе всем буржуям, пурум-пум-фырк, мировой пожар раздуем, - миролюбиво бормотал я, наслаждаясь горячим душем, потом вытерся махровым полотенцем, вытряхнул полную окурков пепельницу в пакет для мусора, поставил на плиту чайник, и неожиданно для себя самого почувствовал прилив сил.

- Итак, - я посмотрел на себя в зеркало. Если бы не покрасневшие глаза, ничто не выдавало бы бессонной ночи. - Нам предстоят великие дела.

Вдруг что-то кольнуло в груди.

- Я чувствую, что сегодня случится что-то очень важное. Что-то важное и нехорошее одновременно. - Произнеся это вслух, я изумился и одновременно испугался своего невольного пророчества. Стараясь более не смотреться в зеркало, я привычным движением взял револьвер, засунул его в кожаную сумку, и, посвистывая, спустился в гараж.

Нет, предчувствия обманули меня. Никто не прятался за обшарпанными цементными колоннами, никто не накидывался на меня с ножом, не стрелял, и, выехав из дома, я повилял по переулкам, тщетно убеждая Всевышнего в иллюзорной случайности избранного мной пути. Как того и следовало ожидать, вскоре мой запутанный путь слился с автострадой, и на территории любимой компании я появился за пять минут до начала очередного совещания.

Надо сказать, что совещание это было действительно из ряда вон выходящим. Совещание совещанию - рознь. Ходили даже слухи, что на него может приехать сам Джон Мурган-старший. Конечно, это никому не было точно известно, но всем предполагаемым участникам был разослан совершенно секретный меморандум. "Если Джон приедет на совещание, - гласил меморандум, - проникнитесь чувством ответственности за дела компании. Тщательно выбрейтесь, пользуйтесь дезодорантом фирмы "Жилетт", модель "Голубая Волна". Ни в коем случае не используйте жевательную резинку, - Джон этого не любит. В том случае, если вас преследует неприятный запах изо рта, прополощите зубы раствором "Листерин", желательно голубого цвета. В туалете компании будет организована специальная служба, "Листерин" и пластиковые одноразовые стаканчики предоставляются сотрудникам бесплатно, по предъявлении удостоверения. Учтите, что Джон любит и ценит юмор, но не злоупотребляйте его вниманием. В том случае, если у вас потеют ладони, заранее приготовьте бумажные салфетки, тщательно вытирайте руки перед рукопожатием..."

Нет, страхи оказались преувеличенными. Никакого Джона Мургана на совещании не оказалось, вместо него на председательском месте господствовал столь ненавидимый мной в дальнейшем плюшевый Санта-Клаус, из которого торчал провод, заканчивавшийся вилкой, воткнутой в розетку. Розовощекий Дед-Мороз улыбался, с жужжанием двигал головой и руками, затем поднимал в воздух миниатюрную электронную плату, последний плод "Би-Си-Бай", подвывал рождественской мелодией, описывал платой сложный пируэт в воздухе, и водружал ее в рождественский мешок, окаймленный красной ленточкой. Такие ленточки в моем детстве родственники покойного прицепляли к венкам. Специалистам компании "Би-Си-Бай" эта ассоциация даже не приходила в голову: Санта, садистски улыбаясь, извлекал электронную плату из мешка, и снова совершал свои замысловатые пируэты.

- Что это? - испуганно спросил я.

- Это - новейший демонстратор отдела электроники"Би Си Бай", модель один дробь А.

- А зачем, кому?

- Ну как же, согласно программе культурной дивергенции и укрепления роли маркетинга в странах третьего мира путем донесения культурных ценностей Западной цивилизации... - отвечающий мне вдруг запнулся.

- По-моему, это бред! - тот факт, что книжка моя была завершена, заставил меня потерять осторожность.

- Тише, умоляю, - мой собеседник схватил меня за руку. - Молчите!

- Да нет, я чего-то не понимаю. Этот Санта-Клаус, он что, достоин того, чтобы ради него собирать совещания? Если продукция фирмы.... - Я запнулся, неожиданно увидев оказавшегося рядом старичка в черном костюме, с припорошенным перхотью воротничком. Откуда он появился, по сей день осталось непонятным.

- Говорите, говорите, молодой человек, мнение молодежи нам очень важно, - он протянул мне руку, изъеденную вздутыми голубыми венами.

"Джон Мурган" - с ужасом осознал я, и, судорожно проведя ладонью по рубашке, протянул ему руку.

- Вы, - старичок начал хихикать, - вы мне напоминаете молодость. Такой же нигилизм, такая же влажная, прохладная ладонь, такая же жажда жизни.. Мдаа... Все мы когда-нибудь умрем. И потом, о чем это я, ну да, вы совершенно правы, без идеологии наш Санта-Клаус мертв!

- А-аа, - неуверенно протянул я.

- Санта-Клаус мертв, а я - еще жив, - игриво сказал старичок, и ухватил меня за рукав. - А работники, обладающие чувством реальности, нам архиважны. Поверьте моей интуиции.

- Спасибо, - я старался держаться с достоинством.

- Вот такие кадры нам сейчас необходимы, - Джон замолчал и уставился мне в глаза, будто удав, гипнотизирующий кролика. Вначале мне стало неловко, потом неприятно. Зрачки президента компании заглядывали в самую душу. Чем-то они даже напоминали предпринимателя Ивана Ренатовича. Я почувствовал, что сознанием моим овладела приятная слабость.

- Жри меня, жри зараза, - я ожидал уже, что тонкая, с острым кадыком шея основателя компании, обовьется вокруг меня, что затрещат ребра и зловонный раздвоенный язык задрожит в предвкушении своей добычи, но нет...

- Кстати, - Джон, поняв, что жертва уже наполовину задушена, отвлекся. - Этот Санта-Клаус - замечательное начинание. Премировать разработчика!

- Будет сделано, - радостно подпрыгнул заместитель Гуо Хиня.

- А где же наш великий Гуо? - Джон Мурган неожиданно стал ироничен. - Он что, никак не придет в себя после перелета через Тихий Океан?

- Дело в том, - заместитель Гуо Хиня побледнел. - Он заболел, уже вторую неделю не может восстановиться.

- Мдаа... Работнички. Теорию синхронизации предлагают, а сами никак в нормальное время войти не в состоянии... Вот этот, как вас?

- Алекс, - смутившись подсказал я.

- Да, вот возьмите Клауса, - берите с него пример. Он не боится начальства, не стесняется высказать свое мнение. Он активно учавствует в жизни компании. Мой приказ: Клауса послать в Азию, пусть обеспечивает синхронизацию. И имя у него подходящее.

- Меня зовут Алекс... - робко напомнил я.

- Ну да, неважно. Пусть там синхронизирует, обязательно выписать ему командировочные, и Санту упаковать в багаж. Сегодня же. Мдаа, в багаж... О чем это я? Ах, да, все-таки символ нашей, Западной цивилизации. И займитесь делом, Алекс на следующей же неделе вылетает в Японию, в Сингапур, Малазию, Индонезию, Лаос, Камбоджу, Тибет, словом... По всем филиалам, взад и вперед. И наш, Санта, как монах-миссионер, обращающий дикие народы к ценностям христианской религии... Вы, надеюсь, христианин? - Джон Мурган обращался ко мне.

- Я вообще-то стихийный, - ответил я, из осторожности опустив окончание фразы. Оно было крамольным, ибо состояло из одного слова: "материалист".

- Вот и прекрасно. Лучше и не придумаешь. Возражения, замечания имеются?

- Нет, что Вы. - Я судорожно вычислял все "за" и "против". На следующей неделе меня как раз собирались в очередной раз окончательно попытаться разорить на тридцать тысяч долларов, а в случае неуплаты последних - пришить. Ну что же, кругосветное путешествие, да еще столь запутанное, давало мне редкую возможность выспаться и ускользнуть от преследования. Вот только книжка, что же с ней делать? Даже в местных капиталистических джунглях напечатать ее за неделю скорее всего не удастся.

- Значит - исполнять. И Санту в багаж! - Джон Мурган ослабил хватку, пристально посмотрел мне в глаза, причем в его старческом взгляде я прочел подозрительное недоверие, и исчез, оставив меня один на один со всеми предстоящими мне проблемами.

Вспоминая эту последнюю неделю, я до сих пор горжусь собой. Начал я с того, что позвонил Леве Робинзону, с которым когда-то познакомился на дружеской вечеринке. Тогда во дворике частного владения жарили шашлыки, пили "Перцовку", запивали ее красным вином. Анекдоты не иссякали, женщины были пьяны, а Лева, закусив в зубах шампур, исполнял танец дикаря из племени Мумбо-Юмбо.

Лева проживал в благодатной долине уже лет пятнадцать, знал всех и вся, а главное, работал художником-дизайнером, разрабатывающим рекламные эскизы для бесчисленных фирм. Видеоплаты для персональных компьютеров, звуковые системы, модемы, - вся эта электронная дрянь, устаревающая через несколько месяцев после выпуска, перед продажей упаковывалась в глянцевые коробки, украшенные сюрреалистичными пирамидами, разноцветными шарами и масонскими глазами без ресниц, созданными Левиным воображением и невинно смотревшими в души наивных потенциальных покупателей. В прошлой жизни Лев Робинзон был известным художником-мультипликатором на "Ленфильме".

Лева снимал маленький оффис в трехэтажном здании, на двери висела внушающая уважение табличка "Графический дизайн Робинзона". Впрочем, история настоящего Робинзона и его друга Пятницы была знакома только выходцам из России, поэтому Левина фамилия не вызывала у аборигенов совершенно никаких эмоций. Лишь однажды ему позвонили из магазинчика, распродовавшего еврейские книги, и то потому, что они обзванивали всех абонентов, фамилия которых заканчивалась на "зон" и "штейн" : Гершензонов, Левинзонов, Рубинзонов, Левинштейнов, Рубинштейнов, и прочих.

Оффис был наполовину пустым, если не считать сваленных в углу пустых коробок - бывших Левиных творений. В другом углу сидела в клетке громадная игуана, напротив которой висела точная ее копия, достоверно запечатленная во время ночной попойки на упругом листе ватмана.

Игуана обладала весьма раздражительным характером, окрашенным безошибочной сексуальной ориентацией. Более того, жизненный цикл ящерицы проистекал без изменений: ночью, когда художественное изображение соперника исчезало ящерица засыпала. Днем она фыркала, пузырилась, наливалась красными пупырышками и всячески дразнила свой портрет, порой доходя до истерики.

Когда я позвонил Леве, он, несмотря на ранний час, был пьян, а может быть просто находился в творческой прострации. К его чести, из прострации он вышел, и мы договорились, что встретимся через пару часов. Закурив сигарету, Лева вдохновенно передвигал курсор по экрану, и через час с небольшим обложка моей книги была готова.

- Ну что, какую цену назначишь?

- Пятьдесят долларов, - зажмурился я.

- Ты с ума сошел, себя не ценишь, - Лева уронил недокуренный бычок на пол и раздавил его ногой. - Клади сразу сто зеленых, это же профессиональная книжка, для инженеров. Они не из своего кармана платят, фирма все компенсирует. Учись у меня, если назначишь стольник, они только с большей охотой будут брать.

-Да нет, слишком дорого. - При мысли о книжке за сто долларов мне стало не по себе.

- Ну хрен с тобой, я ставлю на обложку семьдесят пять. - Лева откупорил банку с пивом и пару раз щелкнул клавишами. - Все будет нормально, вот увидишь.

Еще через час он позвонил своему старому знакомому, иранскому эмигранту, содержавшему маленькую типографию. Всю ночь я торчал в копировальном центре, распечатывая страницу за страницей своего произведения. Я поседел за эту ночь. Благодаря многочисленным ошибкам в программе, созданной той самой фирмой, в которой теперь работал, а может быть уже не работал Андрей Бородин, все, что выглядело на экране компьютера вполне прилично, при печати приобретало совершенно непотребный вид: иллюстрации скакали взад и вперед, заслоняя текст, страницы рвались совершенно непредсказуемым образом. Но к утру текст был готов. Я разбивал его на маленькие кусочки, склеивал страницы, и, покачиваясь от усталости, отвез пачку листов в типографию. Из страниц делали фотошаблоны, которые затем шли в производство.

Стоило это предприятие пятнадцать тысяч долларов за полторы тысячи экземпляров. Деньги я занял у Левы. Вернее, таких денег и у него самого не было, он как-то договорился со своим приятелем, пообещав, что отдаст их потом, когда и если книжка будет продана.

Теперь от меня мало что зависело, я с испугом подумал о бесчисленных ошибках и опечатках, вкравшихся в текст, но дело было сделано. Через три дня, если все будет в порядке, в сорока пяти картонных коробках меня будет ждать полуторатысячный тираж американского самиздата.

Выйдя на улицу из стучащего металлическими зубьями печатных машин типографского ангара, я посмотрел на голубое небо, и с испугом понял, что начинаю терять сознание. Ноги стали ватными, они тут и там начали колоться мелкими иголочками, дыхание остановилось, и мне на секунду показалось, что я умираю. Я присел на металлическую тележку, наполовину загруженную пустыми картонными коробками, прислушался к мерному шуму автострады, и отключился от внешних раздражителей.

- Эй, мистер, - меня трясла за плечо двухметрового роста жена хозяина типографии. - А мы-то смотрим, кто это у нас на тележке заснул. Все в порядке?

- Да, да, - я дрожал от холода. Каким-то образом, на небе уже появились звезды.

- Ну не переживайте вы так, напечатаем мы вашу книжку. Послезавтра приходите.

- Спасибо, - я, покачиваясь, с трудом нашел на стоянке свою машину. Болела голова, и жутко хотелось есть. Я уже не помнил, сколько времени прошло с того момента, как. Ну да, было совещание, потом я сидел с Левой...

Крутились перед глазами искривленные разъезды на автострадах, стучал разбитый асфальт под колесами. Подъехав к дому, я по привычке остановился в соседнем дворе, зарядил револьвер, нажал на кнопку дистанционного открывания гаража, и, ожидая самого худшего, поднялся в свою квартиру.

Как я ненавидел эту каморку. На моем телефоне мигала красным светом цифра "Два". Два сообщения были оставлены мне, пока я спал на металлической тележке.

- Папа, - это звонил мой сын. - Я тебя люблю. Обещай мне, что в субботу мы пойдем в зал аттракционов. И еще, если ты меня любишь - купи мне игровой автомат. Помни, - голос его стал как две капли воды похожим на рекламного агента, - покупая своему ребенку игровую систему "Нинтендо -64", ты обеспечиваешь свою старость.

- Ну что, образумился наконец? Дома не ночуешь? Во вторник к тебе придем: тридцать штук, и на этот раз без разговоров. Если слиняешь - хана. Будешь у нас показательным неплательщиком, сука... Я тебе еще завтра позвоню. - Это вступили в игру мои невидимые кредиторы.

- Ууу, все, я больше не могу. Я хочу выспаться, пропадите вы все пропадом. А во вторник меня здесь не будет, обманули дурака....

Летим, ребята! Несмотря на все авиационные катастрофы последних месяцев, воздушные ямы, турбулентность, наемных убийц и общий кризис капитализма. Вот так оно всегда и бывает: начнет трясти в воздухе, отберут на таможне сигареты, потянет прохладой, возникнет перед глазами видение достойной человека жизни, рассыпется на разноцветные мозаичные стеклышки, запутается и исчезнет.

Но вначале я получу из типографии свою книгу, пахнущую свежей краской . Как это я ее написал, самому теперь непонятно. Я куплю в оптовом магазине коробку с конвертами и разошлю два десятка авторских экземпляров местной инженерной элите, благо у меня дома валялся список адресов участников недавнего технического семинара. Я укажу Мишкин адрес и телефон, затащу коробки в его гараж. Быть может, я сошел с ума, но, даже если это так, я сделал все что мог. Я позвоню сыну, пообещаю ему, что куплю игровую приставку к телевизору, когда вернусь из командировки, засуну револьвер в багажник под запасное колесо, и поеду в аэропорт.

"Би-Си-Бай" наверняка не оплатит мне длительную стоянку в аэропорту, ну что же, пусть будет так. Гуд-Бай Америка, где не был никогда. Прощай навсегда, кто знает, не затеряюсь ли я где-нибудь в джунглях Юго-Восточной Азии?

И когда земля Калифорнийских Соединенных Штатов, временно не сотрясаемая землетрясениями, начнет уменьшаться, превратившись в мутно-зеленое пятнышко, расположенное где-то между океаном и пустыней, и, наконец, исчезнет в облаках, я облегченно вздохну и в который раз повторю:

Я ненавижу и люблю тебя, Америка, край вечно непуганых идиотов.

- Может быть хотите чего-нибудь выпить? - стюардесса совсем устала. Ее, когда-то бывшая белоснежной блузочка, покрыта бурыми пятнами, не то томатного сока, не то венозной крови. Наши глаза встречаются, мы каким-то шестым чувством понимаем друг друга, и женщина горько улыбается. Братство усталых людей и душ, они находят друг друга на этой планете, на земле, на воде, под водой, и, как я только что установил, в воздухе.

- Водку, если осталась. - Я, кажется, заговорил с ней по-русски.

- К сожалению, сейчас мы можем предложить только безалкогольные напитки. Как насчет Пепси?

"Новое поколение выбирает Пепси". Мое поколение, последнее поколение российских технических и научных интеллигентов, заставшее те времена, когда в Академии Наук платили зарплату и научные звания считались престижными, сделало свой выбор. Не знаю, как там про "Пепси", а один из моих знакомых просто-таки помешался на Кока-коле. Пил ее литрами, каждый раз, когда он доставал из холодильника запотевшие пластиковые бутылки, глаза его увлажнялись, в них появлялось какое-то заторможенное выражение. Как-то раз он мне признался, что была у него дурацкая детская мечта - чтобы дома всегда было полно Кока-колы, и можно было ее пить сколько хочешь. Ну что же, он - счастливый человек, мечты вообще-то редко осуществляются... Правда, до сих пор не понимаю, как можно пить эту приторную, шипучую гадость.

- Спасибо, Пепси не надо. - Я страдальчески скривился.

- Я ее тоже терпеть не могу... - Стюардесса подмигнула мне. - Я вам сейчас все-таки принесу бутылочку "Смирновской". Смешаю с томатным соком.

- Только не кладите льда, мой добрый ангел.

Почему стоит оторваться от Земли, как все до единой женщины становятся беспредельно привлекательными? Каждая морщинка на их плоском, зачастую прыщавом лобике, чуть стертая губная помада, складочка на юбке, пластырь на пятке, аккуратно подогнутый под лакированную туфельку, расползающиеся по шву колготки и парализующий сознание аромат духов... Интересно, чувствуют ли самки что-нибудь подобное по отношению к мужскому полу? Наверняка... По моему глубокому убеждению, это прямое проявление первобытного инстикта, продиктованного примитивной частью нашего мозга, приказывающего тварям божьим размножаться и воспроизводиться в период угрозы существованию особи...

Тьфу, да ну к черту богословов вместе с Дарвинистами... Да здравствует взаимопонимание душ! Я уже почти влюбился в эту уставшую женщину, хотя прекрасно понимаю, что более близкое знакомство с ней сулит мне лишь разочарование. Есть незримая грань между поэзией и реальностью. И ее нельзя переступать, проникновение на чужую территорию - смертельно.
 
 

Вот бы послать все к чертовой матери и перенестись высшей волей из этой трясущейся на воздушных ухабах консервной банки в весенний лес... Как это бывает в конце марта? Уже забывать начал. Вдохнуть прохладный, влажный воздух, какой бывает только в это время года. Закурить сигарету.

- Мистер! Мистер!

Черт бы ее побрал. Или его. Пойди их, разбери. Буддийского вида старушка с голым черепом, а может быть, старичок. Бесполое это существо, даже не подозревающее о существовании весеннего леса, к тому же обладающее весьма недобрыми глазами, недовольно толкает меня в бок, одновременно пытаясь ущипнуть за ногу. Приспичило, видимо. Вот такая грустная жизнь.

-Доброе утро! Капитан Кларк и Северо-западные авиалинии приветствуют вас на борту нашего самолета. Мы проводим полет на высоте десяти тысяч футов. Сегодня двадцатое июля, семь утра по местному времени. Через три часа мы должны прибыть в столицу Объединенной Исламской республики. Температура за бортом....

Человек должен жить на Земле, это мое глубокое убеждение. Более того, желательно, чтобы он незначительно отдалялся от места и времени своего рождения, по крайней мере, не более, чем на один-два часовых пояса. Иначе одна за другой начинаются проблемы: мизантропия, десинхронизация, потеря моральных ценностей, и неизбежная при таком раскладе всеобщая дезориентация.
 
 

Ой, мамочка, ну и тряска. Милая, слава Богу, ты не знаешь, что твой сын хватается за подлокотники где-то над экватором, посередине между Сингапуром и Камбоджей. Сколько мне еще предстоит этих взлетов и посадок? Три или четыре? Нет, четыре. И опять одинаковые, пропахшие сигаретным дымом корридоры, таможня, влажный воздух, врывающийся через стеклянные двери в зал аэропорта, обмен денег. Диктаторы одного полуострова с мудрым, хищным полуоскалом челюсти, безжалостно заменяются на соседних диктаторов. Неведомые мне иероглифы становятся обреченным на вымирание гибридом последних с арабской вязью. Исламско-Буддистская республика, чего уж тут поделаешь....

В прошлом году в этой республике погиб Патрик, мой приятель и вообще один из немногих нормальных представителей Западной цивилизации. Его съела акула во время урока плавания с аквалангом. И инструктора тоже съела. Акулы, они вообще не отличаются разборчивостью, им что американский гражданин, что мягкотелый русский эмигрант, даже мускулистый исламский инструктор-абориген - все едино.

Ни за что бы не полез плавать в эти коралловые рифы. Силен еще детский, атавистический страх, возникший при погружении в мутный пруд неподалеку от дачи. Взрослые, наивно уверенные в том, что в этом пруду водятся лишь бычки да карасики, радостно окунали детей в начинающую зацветать воду, и, услышав детский визг, старая, видавшая виды щука, пережившая царский режим, большевиков, Сталинистов и Хрущева, в негодовании скрывалась на дне. Да, родители были правы. В отличие от их детей, благодаря инстинкту сохранивших первобытный ужас по отношению к обитателям морей и океанов.

Ну что же, посмотрю немного видеопрограмму. Меня всегда поражает, как люди, какого бы происхождения или расы они не были, в любой ситуации пытаются устроить вокруг себя пародию на безмятежную, комфортабельную, привычную жизнь. Даже в бомбоубежище. Снять туфли, завернуть ноги в одеяло, помолиться одному из богов, поковырять во рту зубочисткой. Почитать журнал. Вот японец в соседнем кресле: снял ботинки, выпил свою бутылку пива и отдыхает с довольной физиономией. Очень заразительно смеется, смотря на экран с картинкой, искаженной плохо сведенными лучами видеопроектора. Конечно, со мной, с ним, с нами все будет хорошо. Как всегда. Не может же быть, что если что-то произойдет, то это случится именно сейчас, в этот раз. Нет, это невероятно.

Да, отдохнешь тут, как же. Фильм они показывают просто-таки леденящий душу. Про Боинг, потерявший управление. Пилоты убиты, террористы держат пассажиров на мушке. Турбулентность. Колеса уже отвалились. Компьютер отказал, сраженный очередью из автомата. Кабина разгерметизирована. Нет, не сядут.. Черт бы их побрал, уж лучше показали бы что-нибудь про Бэтмана. У того хотя бы крылья за спиной, ему один хрен, что в воздухе, что на земле.

Кстати, про Боинг. Я работал с толстяком Марком, который когда-то проектировал семьсот сорок седьмой. Так он мне рассказывал, что корпус собирали чуть-ли не вручную. Каждый самолет - уникальная машина, там треснуло, тут вибрации начались, здесь прочности не хватило. Да они все в заплатках. Лучше все-таки об этом не думать. Слишком много знать - вредно.

Что-то нервы у меня начали сдавать. Надо полечиться. Или просто отдохнуть... За иллюминатором - гроза. Молнии бьют тут и там, пронизывая черное небо, мы влетели в дождь, закладывает уши, и жирное тело самолета подрагивает, подпрыгивает на невидимых ухабах. По всем признакам, мы идем на посадку. Все ниже, и ниже, и ниже, стремим мы полет наших птиц. И в каждом мгновении дышит..

Неизвестный мне город, увеличивающийся в черном стекле иллюминатора, будто под микроскопом, в котором кто-то, неведомый и далекий, подкручивал усиление, напоминал бриллиантовое ожерелье, светящееся разноцветными огоньками. Полоса огней обрывалась неровной границей пепельно-черной бесконечности, в которой были разбросаны маленькими каплями огоньки света.

- Залив. А это, наверняка, порт. Еще один город, еще одна страна, в которой живут, копошатся, мучаются и смотрят на звезды, а может быть и не смотрят, несколько миллионов человеческих существ. С утра, наверняка, окажется, что перемигивающееся огоньками буйство жизни - скопление грязных лачуг, но в темноте город кажется прекрасным. Впрочем...

Что-то, я даже не могу передать, что именно, не понравилось мне в этой феерической иллюминации, столь похожей на игру огоньков, сопровождающих ночную посадку в любом крупном городе планеты, будь то Лондон, Нью-Йорк, Токио, или даже Москва. Нет, даже не молнии, вспыхивающие на горизонте, что-то периодически закрывало и сам город, и яркие южные звезды. И это что-то не было похоже на облака. И еще: внизу, казалось, тут и там полыхали небольшие пожары, я мог поклясться, что видел один из них, охвативший факелом многоэтажный дом. Но тут мы приземлились, стукнулись колесами о посадочную полосу, прокатились вперед, и, наконец, взревев турбинами, остановились.

- Все-таки, на этот раз пронесло, - буркнул угрюмый динамик, подтверждая самые худшие из моих несбывшихся предчувствий. Голос откашлялся, похоже, микрофон включили раньше, чем это предполагалось. - Поздравляю с прибытием в столицу Объединенной Исламской Республики! - жизнерадостно рявкнул он. - Спасибо за то, что вы прилетели сюда нашей авиакомпанией. Северо-западные авиалинии будут рады оказать вам помощь и в дальнейшем, если вы будете в состоянии это сделать... - Он смущенно откашлялся. - Ваш багаж будет выгружен на третьем транспортере. Транзитным пассажирам рекомендуется обратиться...

Ну, он и сказал... Северо-западные авиалинии.... Какие они, к чертовой матери, северо-западные? Они самые что ни на есть Юго-Восточные.

Спускаясь по трапу, я с омерзением вдохнул мокрый, горячий, несмотря на ночное время, воздух, и почувствовал, что по спине и по лбу сразу же потек липкий пот. Пассажиров ждал маленький, разбитый автобус, вернее, даже не автобус, а большая тележка с поручнями, которую тащил за собой дизельный буксир, управляемый одноруким шофером с совершенно зверской физиономией. Одет шофер был в шорты, ноги его были босыми, он периодически закатывал глаза, не-то что-то кричал, не-то пел, впрочем, возможно это была молитва. Меня поразила виртуозность, с которой однорукий обращался со средством передвижения: передачи он переключал точно рассчитанными ударами культи. Тягач выбрасывал облачка черного дыма, и за те две минуты, пока мы подъехали к аэропорту, я почувствовал, что дышать мне нечем, и еще минута....

Храни Господь инженеров всех стран и народов. Ибо аэропорт был построен представителями западной цивилизации, белыми как трупы, мягкотелыми как молюски, вытащенные из раковин, любящими комфорт во всех его многообразных проявлениях, включая прохладный кондиционированный воздух.

- Никуда отсюда не уйду, - решил я. - Даже багаж не буду получать, или получу все-таки, но никуда не поеду. Просижу все пять дней в этом кресле, на Санта-Клауса положу ноги, и буду спать.

Ах, преступная слабость, если бы знал я, что уступив этому запретному желанию, я оказался бы самым мудрым человеком среди обитателей планеты, или, по крайней мере, среди только что прилетевших пассажиров "Боинга"... Всегда надо прислушиваться к своим инстинктам. Говорят, у людей они атрофировались, в отличие от собак, умеющих сожрать именно ту траву, которая им необходима для борьбы с чумкой. Чепуха! Всегда надо следовать своим предчувствиям, не давать тонкой пленке условностей, порожденных цивилизацией, овладеть жизнью и судьбой!

Словом, я как баран, идущий на заклание, преодолел панические импульсы, подавил в себе робкий проблеск здравого смысла, получил чемоданы, картонную, облепленную клейкой лентой коробку, импровизированный гроб, в котором покоился Санта, и поплелся к таможне.

Каково было мое удивление, когда я увидел там того самого, выпячивающего глаза, выкрикивающего молитвы, однорукого шофера, чуть не уморившего меня выхлопными газами полчаса тому назад. Нет, впрочем, я не уверен. Быть может, это был родной брат того шофера. Или, быть может у жителей республики такая традиция: рождаться однорукими. А, может быть, у них отрубают руки за воровство, в соответствии с законами шариата: ведь, как известно, человек слаб. Скорее всего, впрочем, шофер был таможенником, а таможенник - шофером. Или наоборот.

- Паспорт, - таможенник прекратил молиться. К великому моему удивлению, однорукий разговаривал на вполне сносном английском.

- Да, да, - Я сунул в окошечко крамольный белый паспорт, полученный накануне отъезда. Кроме этого странного документа, удостоверявшего мое право на проживание в Соединенных Штатах, в кармане у меня лежало еще два паспорта, на всякий случай, - родной краснокожий Советский, и темно-синий Израильский. К сожалению, ни тот ни другой в Исламских республиках особых симпатий не вызывали.

- Одну минутку, - однорукий вдруг выпятил глаза из орбит. - Откуда вы летите?

- Из Сингапура, - простодушно признался я. - То есть, из Малайзии.

- С какой целью вы посещали враждебную нам страну? Какова цель вашего визита в Республику?

- Бизнес. Я представляю американскую компанию.

- Ваша въездная виза отклонена ввиду порочащих связей с нашими заклятыми врагами.

- Вы не имеете права! Я буду жаловаться консулу! У меня на завтра назначен семинар! Вы подрываете бизнес! Свободную экономику! - Не помню уже что я кричал, словно хотелось мне, дураку, бросить вызов провидению. Ведь я тебе помолился, боженька всех времен и народов, и в ответ ясно было тобой сказано, Господи, - сиди в аэропорту. Нет, я поперся в город, и ты послал мне второе предостережение в лице этого однорукого бандита. Так нет же, мне, видите-ли больше всех надо. И поделом....

Ну, и чего я добился? Пришел странного вида господин с высохшим обезъяньим личиком, если бы увидел его в зоопарке, готов бы был поклясться, что передо мной сбежавший из клетки шимпанзе. Вытащил из кармана печать, брякнул штамп в паспорте. Гуляй - не хочу.

Я сейчас умру от этой удручающей, влажной жары. Почему меня никто не встречает? Бардак. Такси... Такси-и-и! Боже, водитель мой тоже однорукий, да что же это такое, в конце концов! Машина крохотная, такие в Токио ездят, мотороллер с кабиной. Даже я на сиденье не помещаюсь, не то что багаж.

- А побольше такси здесь не бывает?

- Не бывает, не бывает. Добро пожаловать в республику! - Таксист почему-то открыл капот, вытащив из-под него грязную веревку с угрожающего вида крюками. Засунув чемоданы в капот, он виртуозно воткнул крюки в дырки, тут и там проделанные в проржавевшем корпусе машины. Капот решительным образом загораживал ветровое стекло, так что нас явно ожидал сеанс слепой езды.

- А это? - Я испуганно посмотрел на картонный гроб Санты.

- Секундочку, - водитель полез под машину. - Отойдите в сторонку, - он выкатил маленький прицеп, погрузил коробку с Сантой на него, и с видом китобоя, кровожадно втыкающего гарпун в свою жертву, пронзил мой багаж несколькими оставшимися крюками.

- Осторожнее, - взревел я. - Там сложный механизм. Электроника. Вы все сломаете.

- Не понимай, - водитель широко улыбнулся мне кривыми желтыми зубами, почему-то мгновенно утратив свое знание иностранных языков.

Улицы в этой республике просторные, поросшие пальмами и прочими тропическими растениями. Подземные туннели, небоскребы.

Нет, все не так плохо. Гостиница громадная, светящаяся с огнями, с... Не смейтесь, умоляю вас, с одноруким швейцаром у стеклянной двери. Но зато внутри - прохладно. Девушки за стойкой, даже вполне симпатичные, словом, все как всегда. Фонтанчики бьют. И номер приличный, а, главное, кондиционированный воздух и настоящий душ. Спасибо, Господи. А теперь я хочу спать. И мне наплевать на то, какой город я завтра увижу из своего окна.

Спалось мне, несмотря на кондиционированный воздух, паршиво. Так всегда бывает в незнакомом месте, я ворочался, что-то происходило на улице, там кричали, пару раз я просыпался от воя сирен и звона разбитых стекол, но к утру стало тише и сон наконец пришел.

Будильник, откуда здесь взялся будильник, или это охрана сработала? - Я судорожно начал нащупывать револьвер, но, вскакивая с кровати, вспомнил, что нахожусь безумно далеко от Америки. И даже от России. Я потряс головой и окончательно понял, что в моем номере надрывается телефон.

- Алло? - горло пересохло, поэтому голос мой оказался неприлично хриплым.

- Как я рад вас слышать! Поздравляю с приездом.

- Кто говорит?

- Я ответственный за ваш визит в местный филиал "Би-Си-Бай". Вы разве не получили мою телеграмму?

- Какую телеграмму?

- Значит не получили, - голос собеседника упал. - А как вы вчера добрались до гостиницы, без приключений?

- Все было нормально. А почему, собственно, меня никто не встречал?

- Непредвиденные обстоятельства, извините. И еще, вы знаете, похоже, ваше сегодняшнее выступление в филиале компании придется отложить.

- Почему? У меня ведь такое напряженное расписание, я буду жаловаться самому Мургану-старшему! Это безобразие, у меня ни одного свободного дня нет.

- Вы только не сердитесь, - мой собеседник испугался, и, казалось, окончательно расстроился. - И ни в коем случае не выходите из гостиницы. Если вам что-нибудь нужно, я постараюсь помочь.

- Вы мне можете объяснить, что происходит?

- Так вы ничего не знаете? - Ответственный за прием тяжело вздохнул.

- Что это я еще должен знать? У вас что, землетрясение с цунами, как в Стране Восходящего Солнца? Или извержение вулкана, как на этом, как его...

- Нет, нет, все в порядке. Просто имеют место быть некоторые беспорядки, организованные врагами республики. Вы знаете, до чего они отвратительны! Мы здесь ненавидим этих китайцев. Как говорится, незваный гость хуже китайца, - в трубке раздался лающий смех.

- Г- гм... - Точно то же самое я слышал в Сингапуре, только там ненавидели японцев. А перед этим почти точную копию услышанного, перевернутую с головы на ноги, я выслушивал в Токио. Запутался я в этих сложных взаимотношениях азиатских держав.

- Вы главное, не волнуйтесь. Скорее всего, беспорядки ликвидируют отряды национальной гвардии за день-другой, и все придет в норму. Только умоляю вас, не выходите из гостиницы! И вообще, - голос звонившего вдруг стал истерическим. - Мы не можем к вам добраться. Производство остановлено. Две недели все играли в "Тетрис", потом перекинулось на соседние заводы, и вот, началось! Люди сошли с ума! Я вынужден закончить разговор, прошу вас... - Что-то грохнуло в трубке, похожее на взрыв, и связь прервалась.

- Тоже мне, шуточки, блин, - я, раздраженно потирая виски, подошел к окну, отодвинул занавески, и со своего десятого этажа.... Нет, я не обозрел с высоты птичьего полета чужой, незнакомый мне азиатский город. Гораздо хуже. То, что я увидел внизу, напоминало Рим времен нашествия Гуннов. Тут и там стелился дым, внизу горели перевернутые машины. И, О Господи! Лежали люди, вернее, тела. Я насчитал их более десятка, и мне стало не по себе.

Когда-то в детстве я видел документальный фильм: расстрел демонстрации рабочих в Петрограде-Петербурге. С крыши строчил пулемет, а внизу суетились и падали фигурки, похожие на муравьев. Скорее всего, это была подделка, выполненная по заказу Ревкома, хотя, черт его разберет. В одном я был уверен: эти люди, застывшие на мостовой, были настоящими. Еще вчера, или позавчера, а может быть сегодня. Ну да, пока я спал, вернее просыпался, с досадой прислушиваясь к крикам, звукам сирен. Я мирно лежал в своей постели, в прохладном кондиционированном воздухе, пока эти люди умирали. Кого они убивают, зачем? Неужели в гостинице "Хилтон" нет телевизора? Где же моя служба Си-Эн-Эн, они должны быть тут как тут. Как стервятники, слетающиеся на падаль.

Когда в Москве штурмовали Белый Дом, у меня в гостях был очередной мой знакомый, приехавший из Москвы. Мы сидели с ним всю ночь около экрана, а я тогда не мог ни о чем думать: отец работал в соседнем доме, вот в этой подворотне, по которой били автоматные очереди. Не подкачай, великая служба всемирного кабельного телевидения, но где же телевизор? Ах, вот он, эта коварная тумбочка, открываются деревянные дверцы...

- Мы ведем прямую трансляцию из столицы Исламской республики... Антикитайские настроения, выразившиеся в многочисленных погромах магазинов и предприятий, принадлежащих этническим китайцам... Наши камеры установлены на десятом этаже гостиницы "Хилтон", в самом центре разыгравшихся беспорядков. Сообщают о большом количестве жертв среди мирного населения. Силы общественного порядка пытаются... Политические обозреватели отмечают возросшие анти-правительственные настроения среди восставших. Они обвиняют правительство в про-китайских настроениях, что едва-ли согласуется с радикальным анти-китайским курсом, которого придерживалось правительство Республики на протяжении последних... В Индианаполисе сегодня завершается матч на кубок... "Красные носки" удивили своих болельщиков, выиграв у...

Человечество развивается по спирали. Господи, осточертели мне все с их конфликтами. Я не знаю Китайских богов, равно как и Японских. Их там много, или нет? Свисают с деревьев красные кисточки, воют трубы, нет. Нет, нет, и нет, я не Буддист, не Кришнаит, не последователь Мао, Ленина, Сталина и Пол-Пота. Я даже не Христианин, да и не иудей, хотя я вполне согласен с десятью заповедями. Я просто хочу жить, встречать рассвет, любить любимых мной женщин и детей, плавать в море, работать, при чем здесь религия? Я не люблю мужчин с правильными черепами, у них обычно узко посаженные свинячьи глазки, кислый запах изо рта, и осознание причастности. К чему угодно: к народу, нации, религии, идее, всему что дорого нам и ценно, просто к историческому наследию.

Я запутался в происходящем, а ведь хочется есть. И курить. А курить в номере нельзя. Даже табличка специальная на стене приделана. И сигареты у меня кончились. Разрешают ли законы Республики курить? Того и гляди, однорукий, вращающий белками глаз палач, увидев горящую в моем рту сигарету, взмахнет искривленным янычарским лезвием, и стану я таким же одноруким. Да пошли они все к черту! Все, спускаюсь в ресторан.

В коридоре гостиницы было подозрительно пусто, но лифт все-таки работал. Вот таковы мы, черствые человеческие существа, голодный спазм, возникающий в желудке, пересиливает холодный ужас. За стеклянными дверьми на улице лежат трупы. А я брожу среди пустынных столиков, я здесь сегодня единственный посетитель, исключая разве что розовощекого господина в черном костюме с игривой бабочкой. Он бросает на меня отчаянный взгляд, ему хочется поговорить, но нас друг другу не представили. Правильно, это типичный англичанин. Он вытирает губы салфеткой и открывает позавчерашний "Дейли Телеграф".

- Сколько с меня?

- Двенадцать долларов. - Официант молоденький, с коричневой кожей, загоревшей под местным солнцем. Лицо его белое от страха.

- Да, у вас тут Содом и Гоморра

- Простите, - он непонимающе смотрит на меня, конечно, библейские легенды неизвестны в этой стране.

- Неважно. Скажите, у вас продаются сигареты?

- Извините, - официант становится пепельно-серым. - Магазин в отеле закрыт. Вы же понимаете, чрезвычайная ситуация.

-Что, во всей гостинице не осталось сигарет? А в баре, у вас наверняка есть бар...

- Бегите, господин, бегите, скорее. - официант исчез.

-Да погодите вы, вот деньги. - Я запнулся, потому что стеклянные двери гостиницы превратились вначале в огненное облако, а затем в хрустальный дождь осколков, и вслед за ними в холл ворвалась толпа приземистых аборигенов со стальными прутьями в руках. Они что-то громко кричали на неизвестном языке, и, повинуясь инстинкту, я сполз на пол, спрятав голову под ресторанным столиком.

Как у младенца, учащегося ходить, мир открылся передо мной совсем с иной точки зрения. Ножки столиков были обшарпаны, похоже, бесконечные посетители ресторана били по ним своими лакированными ботинками, дамскими туфельками на каблучках. Прямо передо мной на грязном ковре лежала наполовину засохшая креветка в кровавых подтеках томатного соуса. Ее черные глазки-бусинки светились вечным укором дальним родственникам, вовремя выползшим из океана на берег, эволюционировавшим, построившим города, корабли, рыболовные сети...

- Мистер, - это англичанин, читавший "Дейли Телеграф", тоже поддался страусиному инстинкту самосохранения. - Как вы думаете, они нас убьют?

- Непременно, - я любил английский юмор, от которого успел отвыкнуть в Америке. - Только перед смертью выполнят последнее желание. Какое у вас последнее желание? Я знаю, выпить виски с содовой, выкурить сигару. - В моей голове вихрем пронеслись десятки анекдотов. Русский, англичанин и француз...

- Прекратите! Что за идиотские шутки. - Мой собеседник, возмущенно сопя, уполз под последний столик, и я в очередной раз понял, что народные анекдоты - полное вранье.

По правде говоря, мне было страшно. Хотя, по сути, что такое страх? Боязнь боли? Смерти, того, что сейчас все оборвется, песня не спета, ни хрена не сделано. Что от меня останется на этой земле? Три -четыре десятка научных статей, большинство из них никто никогда не вспомнит. Три книжки, ветреные мотыльки-однодневки. Мой ребенок, мечтающий о компьютерных играх. Черт его знает, может быть. что когда-нибудь он вспомнит обо мне, о том, как я носил его на руках, похлопывая по спине, покупал ему мороженое... Нет, не это. Страх - это прежде всего боязнь сиюминутная, физическая, примитивная. Боязнь того, что твоя голова, ведь это представить себе невозможно, кладезь мыслей. Да-да, твоя голова может элементарно расколоться от удара этого металлического шеста. Да что там голова, ведь они могут и живот им проткнуть. Не хочу!!! Уехать, уехать отсюда, куда угодно, Господи, ведь просил я тебя о покое. Ну что тебе стоит? Неужели я настолько провинился перед тобой?

- Всего доброго, - мы дрожали под ресторанными столиками, этот розовощекий англичанин с галстуком-бабочкой, и я, неизвестно кто, уставший гражданин мира.

- Что вы имеете в виду? - Все-таки цивилизация много значит. Мой собеседник брезгливо вытирал салфеткой пятнышко на брюках.

- Я вынужден вас покинуть. - Прислушиваясь к крикам и звону разбитого стекла, я судорожно соображал, что делать. Надо каким-то образом удирать в аэропорт. Но каким? И багаж, багаж, будь он проклят... Нет, надо добраться до своего номера и там попытаться пересидеть беспорядки. Воду, скорее всего, отключат. Электричество тоже. Итак, бутылки с минералкой, их, кажется, повстанцы еще не разбили. И на этом столе, около входа, горой лежали булочки. А, будь что будет, - я решительно сдернул со стола скатерть и пополз к буфету.

В гостинице стало совсем тихо, аборигены с железными шестами исчезли, равно как и весь обслуживающий персонал. Убедившись в этом, я перекинул через плечо кулек с водой и хлебом, и решил позвать своего британского коллегу.

- Ну что там? - он недовольно выглянул из-под ближайшего столика.

- Все спокойно. Мой вам совет, запаситесь водой, хлебом, и запритесь в номере. День-другой, и все образуется. Си-Эн-Эн передавало, что президент Республики вызвал в столицу элитные подразделения гвардии...

Ах, бедные, отвыкшие от общественных потрясений, мягкотелые подданые западных демократий! Вы выросли в устойчивом обществе. Разве мог уважающий себя Британец представить себе, что послезавтра придет измазанный в саже рабочий и скажет: "Которые здесь временные, слазь! Кончилось ваше время!". А королеву Викторию со всеми ее детьми и принцем Эдвардом пустят в расход где-нибудь в Уэлльсе. Разве мог бы он представить себе, что в один прекрасный день будет распущен парламент, палата лордов, всех их отправят в Гренландию добывать лед... Нет, для переживания социальных потрясений нужен особый талант, иммунитет, приобретенный в течение нескольких поколений.

Так рассуждал я, запершись в своем номере, и поставив бутылки с водой на полу. - Делайте что хотите, режьте друг друга, мой дом-моя крепость. А все-таки хорошие они ребята, эти англичане...

Телевизор не работал, хотя электричество и не думало прерываться. Только на одном канале время от времени появлялась запорошенная шумами картинка. Информационная емкость ее была, тем не менее, близка к нулю - одно из соседних государств крутило боевик со Шварцнеггером в главной роли.

Все-таки странно устроена цивилизация, она гораздо более устойчива, чем нам иногда кажется. Подумать только... Даже в Калифорнии, стоит пройти дождику, как взрываются трансформаторные подстанции, гаснет свет, из крана не течет вода. А тут... Телевизор работает...

Я боялся смотреть из окна. Весь ужас происходящего вдруг начал доходить до меня, нет, вернее, я пытался не думать о том, что творится сейчас внизу, на этих улицах, и вдруг почувствовал, что засыпаю.

Проснулся я от удушливого запаха горящей пластмассы и жженных тряпок. В комнате было темно, влажно и душно, видимо, электричество все-таки отключилось, умертвив источник моей жизни, кондиционированный воздух. На стене полыхал отблеск пожара, игривые огоньки исполняли половецкий танец, искривлялись пламенными струями, отбивали безумную чечетку, переплетались в страстном объятии.

Я подошел к окну. Правое крыло гостиницы горело, и как горело! Все этажи, с первого по сороковой, превратились в пылающий факел. Какая тяга скрывалась в этих перекрытиях, как лопались на моих глазах зеркальные окна, как плавились, вспыхивая мотыльками, занавески, кровати, синтетические коврики.

При пожаре звоните. Независимо от того, какой международной телефонной компанией вы пользуетесь. Все равно. Звоните! Ноль одиннадцать - гудок означает, что ваш голос преодолел государственные границы Соединенных Штатов Америки, или любого другого государства. Семь. Это код великого и нерушимого, ваши проблемы возникли давным-давно, в одной седьмой или пятой части света. Ноль - девяносто пять. Наконец-то мы дома. Москва - порт пяти морей. Ноль один! Да здравствуют пожарные дружины! Любимый город может спать спокойно. И видеть сны... Что-то там еще было про "среди весны".

-Мы на горе всем буржуям, - Я был захвачен этим зрелищем местной катастрофы. - Мировой пожар... Сматываться надо, ребята. В нашей профессии самое главное - это во время смыться....

О, Господи. Серая сумка с рубашками, носками и трусами. Через плечо ее, заразу! Кожаная сумка с интеллектуальным капиталом. Графики, слайды. На шею! Чемодан с меморандумами компании, факсами, финансовыми отчетами. В огонь! Санта-Клаус... Черт бы тебя побрал, попробуй, дотащи эту идиотскую куклу до лифта. О, чудо, работает! Наверняка у них в гостинице есть запасной генератор. Тускло освещенная кабина открылась передо мной, и, стараясь не смотреть на убитого, но скривившегося глупой улыбкой англичанина, навсегда закончившего свой земной путь в углу этого, покачивающегося на стальных канатах, ящика, я отправился навстречу неизведанному.

Ах, как жаль, что нет у меня револьвера. А еще лучше, автомата Калашникова с несколькими сменными магазинами. И на что я надеюсь, глупый, последний акт трагикомедии, верное самоубийство. Такси... Откуда здесь возьмется такси? Только взбесившиеся толпы, а вот и они, легки на помине.

Санта-Клаус, тебе не повезло, твой прах потревожен отныне и во веки веков. Картонный гроб, в котором ты сопровождал меня, разодран в клочки. При виде твоего доброго англо-саксонского лица, белой бороды и непременных очков, толпа озверела, и ты, шарниры, хитроумно спрятанные в твоей руке, электронные схемы, все превращено в груду обломков. Ну и хрен с тобой, я даже рад, что тебя больше нет. А я бегу, бросив пожитки, только маленькая кожаная сумка с цветными слайдами и книжками больно бьет по ногам. Вся наша жизнь - вот такой же безумный марафон. Мне страшно, Господи. За что караешь ты меня?

Скажите, за вами никогда не гналась толпа, почему-то пытающаяся вас убить? Озверевшая от погони, с искаженными от ярости лицами? А ведь я не умею бегать на длинные дистанции, впрочем, аборигены, кажется, тоже. О чем я думал в эти минуты? Стыдно сказать, в ушах у меня звучала песенка "Почему аборигены съели Кука? Хотели кушать. И съели ...". Мне было страшно, да, я слился с этими отвратительными тротуарами, с этим зловонием, распространявшимся из канализационных решеток. Они будут сниться мне, моллюски, осьминоги, содрогающиеся рыбы с вспоротым брюхом, упавшие с разоренных прилавков, гниющие на улицах.

Каждая клеточка моего тела дрожала, глупая дрожь, быть может, смерть не так уж и плоха, особенно в моей ситуации. И представилось мне, что погоня эта символизирует человеческую жизнь: безрассудно, неизвестно каким образом, оказался черт его знает где, а за тобой гонятся никогда не виданные враги. Успеешь убежать - выживешь, не успеешь - попал под колесо истории. Как говорил Карлсон, который живет на крыше: мальчиком больше, мальчиком меньше. Дело житейское... А был ли мальчик?

Вся моя жизнь, вся ее бессмысленность и нелепость вдруг промелькнули передо мной. Вечная гонка, безумие... Много неясного в этой стране. - Я начал напевать песенку Алисы в стране чудес, она помогала переставлять ноги по мостовой. - Можно запутаться и заблудиться. - Даже - мурашки - бегут - по спине - если - представить - что может - случиться... - Где - ждут - желтоли-ицые - черти, подвела - меня-я - дыхалка. - я начал задыхаться. - Господи, помоги мне...

- Булыжник - орудие пролетариата. Источник: учебник Истории СССР, восьмого класса средней школы, утвержден к использованию Министерством Просвещения.. - вдруг произнес спокойный, металлический голос. Готов поклясться, что именно таким голосом читал новости покойный диктор Советского Радио и Телевидения Юрий Левитан.

Ну все, глюки пошли. Вот так, нелепо, погибнуть, ни за что, ни про что, неизвестно где. А... - Я запнулся, вспомнив цветную иллюстрацию. Рабочий, скрюченными пальцами выдирающий булыжник из мостовой. Красное знамя. А вот и булыжник. - Злость вдруг овладела мной. - Первого, кто меня догонит, убью! Вставай, проклятьем заклейменный.

- Зачем убивать, - укоризненно возразил голос. - Необходимо всячески укреплять связи с массами, направлять стихийное, неорганизованное рабочее движение...

- Отстань, идиот.

- Как знаешь, ты же просил меня о помощи. Помни: пролетариату нечего терять, кроме своих золотых цепей.

Бред какой-то. У меня просто предсмертные галлюцинации, говорят, так бывает. Встает перед мысленным взором вся жизнь, эти золотые цепи... Красивые у них побрякушки в витрине ювелирного магазина. А, была не была. Вот вам, буржуины проклятые! - я схватил самый настоящий булыжник, лежавший в маленьком садике. Витрина рухнула, посыпались на асфальт украшения, засвистела сирена, а я, задыхаясь, продолжал бежать вперед.

Преследователи мои отстали, ювелирный магазин был гораздо соблазнительнее уставшего, начинающего лысеть белого чужака, к тому же проявившего неожиданную прыткость ног.

- Мистер, сюда! Скорее! - Меня грубо схватили за руку. - Прыгай, скорее!

- Я вообще-то не мистер, я бывший товарищ.

- Ты, знаешь, что я сейчас с собой сделаю, извращенец? - Это прозвучало в гораздо более оскорбительной форме, да еще с южным акцентом.

- Неужели, - обреченно вздохнул я. - Только не это.

- Ты меня правильно понял. Мне по хрену, понял? - Дословно это опять-таки звучало иначе, многократно упоминалось говно, но смысл я передал верно. - Будь ты хоть русский, хоть даже поляк, хоть ирландец. Я вас всех... - А вот это переводить не было никакого смысла. Что по-русски, что по-английски, фраза эта звучит одинаково.

- Понял, - прошипел я. - Молчу, да здравствует свобода и демократия! И равенство всех наций.

- Ты откуда такой? - брезгливо поморщился военнослужащий.

- Из Калифорнии, - признался я.

- Лучше бы не признавался. Я этих ваших.... Миллионеров, и хиппи всяких. Ну, просто ненавижу... Пить хочешь? - гвардеец зевнул, потом вполне приветливо мне улыбнулся и протянул рождественскую бутылку Кока-колы, неизвестно откуда взявшуюся в этом тропическом аду.

- Хочу... Спасибо... Никогда этот приторный символ американской цивилизации, отдающий жженым сахаром, не казался мне столь прекрасным. Черт его знает, каким образом это у них получается, но бутылка была запотевшей от холода, даже покрытой корочкой льда. Сделав несколько глотков и откинувшись на железное днище грузовика, я с сожалением понял, что пришедший из детства узор снежинок, который так часто появлялся на замерзших окнах автобусов, исчезает, превращаясь в теплые, липкие наросты.

Ну вот, если задуматься, все закончилось самым настоящим фарсом. Как в поганом Голливудском боевике, перемежаемом навязчивой рекламой Кока-Колы.

Или, может быть, мне просто повезло? Ведь еще несколько минут назад я из последних сил удирал от стаи возбужденных дикарей. Господи, если спасение мое и Кока-Кола - дело рук твоих, то спасибо. Я обязательно это запомню.

Что-то иронично хмыкнуло в небесах, и тут же в нос мне ударил запах гниющей рыбы, к нему примешивался столь знакомый нашим предкам чад пожаров, сладковатый аромат разлагающихся на солнце трупов.

- Таким он и будет, конец света, - сделал я нехитрое умозаключение. - Совсем не так, как описано в Библии. Не приедет Мессия на белом осле, не спустится с Масличной горы к Западным воротам, тем более, что их замуровали арабы еще в двенадцатом веке. И не восстанут мертвые. И не будет битвы добра со злом, все закончится вселенским фарсом. Новые гунны, дикари. Гниение под ярким тропическим солнцем. Нет уж, моей душе более мила ядерная катастрофа. Полыхнет факел, испарится плоть. Что лучше, сгнить в земле, или кремироваться? По мне, так сгореть, до конца. Чтобы ничего не осталось. Из праха мы пришли, в прах обратимся.

Да здравствуют воплотители мира во всем мире, солдаты национальной гвардии США. Пусть они жуют жевательную резинку, пьют Кока-Колу, ездят отдыхать в Лас-Вегас и не умеют правильно написать собственное имя. Уже давно я не был так рад увидеть покрытое рыжеватыми оспинами лицо американского пехотинца, вооруженного автоматической винтовкой М-16. И даже транспортный самолет ВВС, пересекший границу Республики и приземлившийся на мирном атолле, показался мне неприступной летающей крепостью.

Дела мои плохи. То-ли нервы сдали, то-ли я подцепил какую-то тропическую заразу. А может быть, боженька покарал меня за воинствующий атеизм. Как бы то ни было, руки дрожат, лоб покрывается испариной, и чуть уловимый запах гниющей рыбы преследует меня на каждом шагу. Склизкими моллюсками пропахло самолетное кресло, пластмассовый поднос с завтраком, пластиковый стакнчик с кофе, мои руки, даже ароматизированная мокрая салфетка, которой я тщательно протираю лицо.

Ну, да черт с ним. Я лечу на север. Туда, где дует холодный ветер, где идет снег, или, на худой конец, дождь. Стоит мне оказаться там, и болезнь отступит. Перестанут болеть суставы, снежная пурга ударит в воспаленные глаза, несколько снежинок упадут на лоб и начнут таять, принося долгожданную прохладу. Господи, обещай мне, что я никогда, слышишь, никогда! Что никогда больше я не окажусь в Азии. А особенно, в районе экватора. Я согласен даже на Землю Императора Франца-Иосифа, Шпицберген, Исландию. Даже Гренландию. Пусть только уносится за крылом самолета тропический океан, исчезают Гималаи, холмы Грузии, Босфор с Дарданеллами. Там, на берегу Северного моря, сев на поезд, закрыв дверь гостиничного номера, я приму душ и оживу. Хотя бы на несколько дней. Все равно, на склоне дней моих я буду чувствовать, что жил не зря.

Как я хочу раствориться в этом городе, пахнущем осенними листьями, арктическим холодком, рассохшимся деревом, ладаном и старым вином. Только теперь я способен в полной мере оценить очарование, исходящее от кирпичных домов с крюками, мостов, глади каналов, тесноты Амстердамских улочек, и, самое главное, от этого воздуха, льющегося как бальзам, обжигающего лицо влажными каплями ледяного ноябрьского дождя.

После невыносимой жары и убийственной влажности, трепыхания металлического корпуса самолета, старенький трамвай кажется мерилом цивилизации, унося меня вдаль, тормозя на поворотах, выпуская из-под колес снопы искр.

Когда из подвальчика, около моста через канал, из окна на уровне тротуара, звучит Моцарт... Когда поет скрипка и ласково журчит, вторя ей, клавесин, я вспоминаю зловещее завывание национального китайского Сингапурского оркестра, грохот барабанов, процессию с испещренными иероглифами знаменами, медленно, как змея, передвигающуюся между домами, покрытыми плесенью, музыку, напоминающую похоронный марш, и мурашки бегут по спине. Нет, не было этого, не было!

Простыни в гостинице со скрипящей лестницей и зловещим комодом восемнадцатого века, источенным жуками, - накрахмаленные. Как будто сбылась детская мечта. Над изголовьем висит картина. Холмы, из-под снега торчат голые, черные ветки деревьев, на горизонте в серое небо уперся шпиль колокольни, поднимается дымок из труб, и люди, люди... Маленькие, как муравьи, они катаются на катке, возвращаются с охоты, тащат на санях вязанки дров. В эту картину можно всматриваться часами. Вот два мальчика около поросшего сухой осокой берега замерзшего пруда, они что-то тащат за собой, ну да, конечно же, это санки.

Господи, как хорошо... Я засыпаю, открыв окно, выходящее на набережную. Нет, так не пойдет, я скоро замерзну, на улице совсем холодно, но дайте, дайте мне этого холодного воздуха, покажите мне огоньки на берегу канала, наполните пространство голосами людей, проходящих по улице в этот осенний вечер, и редкими взвизгами тормозов...

Картина оживает перед глазами. Зимний красный шар солнца садится за горизонт, снег скрипит под ногами, лают собаки вдалеке, дымок вьется, опускаясь на деревушку, звенит колокол, прошел еще один день. Фигурки, передвигающиеся по полотну, их суетливые, словно заснятые ускоренной кинокамерой движения, привлекают меня, и я вдруг снова оказываюсь в тропической республике. За мной гонятся, какой странный город. Реальность и сон смешались в нем, уже не разберешь что к чему. Я знаю только одно: меня хотят убить, убить за то, что я не такой, за то, что я знаю что-то такое, что недоступно моим преследователям, да и просто убить, случайно, как невзначай раздавишь муравья на цементированной дорожке.

Бррр.... Как противно пахнет. Рыбой, моллюсками, подгнившими креветками. Так пахнет в Америке в дешевых китайских супермаркетах около рыбного отдела, так пахнет в Азии на грязных рынках. Асфальт набухает, он пузырится черными пузырями, мешая мне убежать от преследователей. Ноги мои тонут в этой липкой субстанции, я с трудом вырываю их из расплавленной мостовой, все, больше не могу.

Прорвало! Из-под земли, посреди сверкающих огнями небоскребов вырываются фонтаны обитателей моря. Осьминоги, кальмары, морские котики, тунец, вся эта живая, издающая зловоние эктоплазма бьется хвостами, щупальцами, и чем Бог послал об раскаленный асфальт. Фонтаны взрываются справа и слева, от них не спастись. Мне надо убегать, за мной гонятся племена пролетариев, вооруженных стальными прутьями. Господи, прости меня, я не могу наступить на этих, бьющихся в конвульсии спрутов, я пытаюсь запихнуть их обратно, в дыру, прорванную силами природы в асфальтовой мостовой, но куда там, за ними из глубин Земли прут другие, словно прорвало нефтяную скважину.

- Мать вашу, - меня тошнит. Руки и ноги не слушаются меня, как когда-то в детстве, кажется, что ноги мои безумно далеко от головы, и я могу в одну секунду достичь края вселенной, прикоснуться к небоскребам Манхеттена, унестись в созвездие Ориона...

Уфф... Все, слава Богу, приснилось. Бред. Кризис прошел, горячий пот пропитал простыни, и холодный воздух приносит успокоение. Болит голова, я с трудом доползаю до душа и долго стою под горячими струями.

Мне пора ехать, причем я сам не знаю, куда и зачем направляюсь. В "Пежо", взятом напрокат по кредитной карточке "Би-Си-Бай", заедает третья передача. Города сменяют друг друга. Кружевная вязь соборов, паперть со слепыми ликами состарившихся резных деревянных святых, мрачный тевтонский рыцарь, выпирающий из стены, как прикованный к скале Зевс. Солнечный свет мягко играет в мозаике, пуская ярко-рубиновые зайчики, игриво пробегающие по лицам молящихся. Поет орган, присутствие осени на этой площади становится очевидным, стоит только посмотреть на ковер желтых листьев, покрывающих брусчатую мостовую, из которой никогда не выковыривал булыжник ни один пролетарий вселенной.

Все холоднее и холоднее становится северный ветер. А древний собор все так же возвышается над площадью. Бесконечные набережные, я заблудился в этих мостах через Рейн. Бредовый вечер, вначале я ужинал, потом, уставший и ощущающий первые признаки болезни, спустился в подземный гараж, и снова началось... Моллюски, раскосые лица, уродцы, химеры.

Мне надо лечиться. Но где я найду врача здесь, в незнакомой стране? Не в больницу же идти. Только под утро приходит облегчение. Когда сплетающиеся в клубок змеи с рубиновыми глазами, акулы, мурены и желтые тропические рыбки с фиолетовыми полосками, наконец собираются в пульсирующий комок эктоплазмы и уползают в бездонную глубину унитаза. Как я боюсь этого белого, с едва заметным желтоватым налетом на стенках, отверстия, служащего незримым каналом связи моего организма с обитателями тропических океанов....

Эти коралловые рифы, в них так хорошо плавать. Если бы не было прохладных акул в этой голубой тишине. Чертов "Пежо", теперь у него не включается и пятая передача. Сильно влияние французской компартии, если не считать красного вина, на качество продукции. Двести километров в час, кажется я уже выезжаю из Германии, сто пятьдесят, сто. Какая-то граница. Никого нет в этой кирпичной будке. Наш ответ бесноватому фюреру: утритесь, засранец. Со лба у меня опять течет липкий пот, дорога расплывается перед глазами, "Пежо" чихает, светофоры на каждом шагу. Городок, милый мой, симпатичный, с домиками цвета темного кирпича, дай мне приют! В конце концов, могу я взять отпуск? Я ведь действительно болен, мне опять бьет в нос отвратительный запах рыбьей чешуи, и кажется, что руль покрыт липкой слизью.

Вот и гостиница. Машина моя глохнет - это судьба. Меня опять начинает бить гадкая дрожь. Только одно от нее спасение - джин. Пахнущий можжевельником, впитавший хвойную горечь.

Джин стоит в холодильнике, бутылочка граммов на пятьдесят, ну что же... Лучше меньше, да лучше. Долой тропическую лихорадку. Шаг вперед, два шага назад. И еще, Боженька, пожалуйста, избавь меня на сегодня от кошмарных снов. В этом забытом тобой городке, пожалуйста, дай мне сна.

- Ха, - хаха.... -в ушах громыхает хохот, и я, предчувствуя скорый приступ лихорадки, судорожно делаю глоток из бутылочки для лиллипутов.

- Сегодня на Красной площади собрались курсанты, выпускники военных академий. Они приветствуют...

- Здравствуйте, товарищи!

- Здравия желаем, товарищ маршал Советского Союза.

- Кгггх... Межконтинентальные баллистические ракеты способны всего за несколько минут. Гррр... достигнуть своей цели... - это наверняка упражняется в дикции знаменитый диктор советского радио и телевидения. - Достигнуть своей цели! - еще более торжественно произносит он. - Тьфу ты черт! Катя, Катюша, селедочку не забудь.

- Выходила на берег Катюша? На высокий? Выходила? - вопрос этот, заданный издевательским тоном, мучает меня, доводя до бешенства.

- Подмоско-о-вные вее-чее-ра. - разливается баритон.

Я болен, я знаю. Быть может, я скоро умру. Я родился почти что здесь, по американским масштабам отсюда почти что рукой подать до моего города, столицы пяти морей. А если проехать еще всего каких-нибудь шестьсот километров, триста пятьдесят миль, стыдно сказать. В Америке я покрывал такое расстояние за пять часов. Если встать в шесть утра, сесть за руль, то к полудню окажешься на горном озере, по заснеженным склонам которого катятся тысячи лыжников. А если завтра вот так же встать в шесть утра, сесть за руль чихающего Пежо, то к полудню, быть может, окажешься на гранитных набережных Невы. На Невском застыли кони, в Летнем саду падают такие же желтые листья.

Нет, никуда я не поеду. Утренний свет. На город спустился туман, он врывается в комнату через открытое окно и поглощает копошащиеся фигурки в золоченой раме. В моем номере висит натюрморт. Тонкая кожура лимона, серебряный кубок, усталая жирная рыбина, гроздья винограда. А за окном - зима. Рыбина, и здесь она. Я, будто наяву, ощущаю запах стоялой воды, начинающегося разложения. Виноградины с белой точечкой масляной краски, солнечным зайчиком, исчезнувшим четыре столетия назад, они же навсегда впитают в себя эту гниль.. Уберите!

Ну все, пора вставать. Даже не знаю, расстраиваться или не стоит - это я посмотрел на себя в зеркало. Лоб мой, несмотря на прохладу, покрыт испариной. Виски стали седыми. Вокруг глаз - морщины. Щетина покрывает щеки и губы. В последний раз моя борода отрастала до такой же степени небритости во время картошки на втором курсе Института. Господи, я же тогда был совсем молодым. Теперь борода предательски светится сединой.

Ну что же, я почти что выспался. Душ, выбриться, еще раз горячий душ, завтрак, яйцо всмятку, ветчина, кофе...

За соседним столиком слева - рыжеволосая, холеная дама под тридцать пять с дочкой лет семи. Я радостно общаюсь с ними на иврите, оказывается, еще не все забыл. Впрочем, дама живет в Нью-Йорке, и мы переходим на английский. Справа - новые русские, обрюзгший мужик с несвежим лицом и бывшая шикарная баба, которой уже лет за пятьдесят. Поскольку соседи справа отпускают нецензурные комментарии по моему поводу, знание великого и могучего приходится скрывать. Когда Нью-Йоркская израильтянка с дочкой уходят, мои бывшие соотечественники разочарованы. Они отпускают такие перлы по поводу размера и жизнеспособности моих интимных органов, что я не выдерживаю.

- Да какого .... ты, ... - остаток цитаты я опускаю. Вытянувшиеся морды моих соседей по столику - лучшая награда за долготерпение. Мужик даже подавился.

Я возвращаюсь в номер. Опять испарина, душ.... Кажется, лучше стало... Как хорошо... Я вылез из-под горячих струй, вытерся полотенцем, и спустился на улицу. Изо рта туманными струйками вырывался пар. По узким улицам шли серые слоны, виляя своими толстыми, сморщенными задами, их хоботы терялись в тумане, а турки, высыпавшие из подъездов, смотрели им вслед.

Я болезненно поморщился и изо всех сил ущипнул себя за руку. Нет, хотя слоны гораздо лучше осьминогов. А все-таки, я зря радовался, выздоровление души и тела не приходит само собой.

- Циркус, Циркус! - жизнерадостно скандировали турки.

- А, - я облегченно вздохнул и закурил сигарету. - Все в порядке, это цирк, у них здесь запросто по улицам ходят слоны, и их много. Еще говорили, что Россия - родина слонов. Чушь собачья, но мне уже все равно, я слишком устал. - Я почему-то успокоился, даже обрадовался, потом поднялся в свой номер и снова лег спать. "Россия, Россия, Россия - родина моя" - пела народная артистка бывшего СССР, слоны уходили за линию горизонта, и я почувствовал, что вместе с ними уходит мой бред. Моллюски, порожденные моим воспаленным мозгом как-то терялись по сравнению с вполне реальными серыми громадинами, на спинах которых таял первый снег, неторопливо падавший на готические улочки старого города.

Разбудил меня, как и всегда, телефонный звонок. Нет, все было в порядке, меня не хотели убить, просто вежливо осведомлялись о том, желаю ли я остаться на еще один день. Еще один день, еще одна ночь. Бред больше не возвращался.

Я открыл окно, прислушиваясь к мирным, городским звукам. Наверное, такое же блаженство испытывали солдаты Британской армии, возвращаясь из Индийских колоний. Вместо переплетенных лианами джунглей, слонов и тигров, перед ними светились газовые фонари Пикаддили и Букингемский дворец, как тут не свихнуться.

Где я, собственно, нахожусь? До Германии три километра, ах, это трогательно. Что за глупая шутка? Мне кажется, что я узнаю этот город, эту ратушную площадь, этот собор, даже это кафе с высокими стеклянными окнами. Вот и говорите после этого про переселение душ. Не узнаю я только скульптуру, нависшую над зданием городского театра, и разноцветную скамейку, на которой сидят бронзовые инопланетяне.

Вот ведь как забавно, чем более развито общество, тем более культура его становится символиче